mislpronzaya (mislpronzaya) wrote,
mislpronzaya
mislpronzaya

Category:

Страховая медицина в торгпредствах СССР

Как известно, фонды советского соцстраха образуются из процентных отчислений от  зарплаты, вносимых самим государством.
Само собою разумеется, что так как заграницей зарплата служащим выплачивается в иностранной валюте,
— то и соцстрах получает пропорционально несравненно большие отчисления, чем внутри СССР.

Образуется очень аппетитный общественный пирог, к которому в первую голову протягивают лапы те, кто держит в этих же лапах власть.
Советская власть старается, как правило, использовать фонды соцстраха прежде всего для своих коммунистов, на остальное население ей более или менее плевать.
Коммунисты же, в свою очередь, не рассматривают эти фонды,
как достояние всего народа, с которым надо обращаться бережно, а действуют нахрапом: хватай кто что может! Не жалей казенного добра!
Таким образом, коммунисты снимают сливки соцстраха,
а беспартийным остаются только рожки да ножки.
Беспартийных, внушающих подозрения в болезненности, вообще даже и не командируют заграницу,
тогда как служащие коммунисты — почти все, как на подбор, либо больны какой-нибудь серьезной болезнью, либо являются
полными калеками.

Когда я приехала в Берлин, в маленькой каморке в передней торгпредства сидел чекист (фамилию забыла), у которого были парализованы обе ноги, так что он передвигался с большим трудом при помощи костылей.
Немного позже юрисконсультом торгпредства был тоже полный калека.
Командировки больных коммунистов на заграничную работу объясняются в большей степени тем,
что за них почти всегда работают беспартийные.
Значит, для дела большого ущерба быть не может, а партии необходимо подлечить заграницей своих заслуженных членов.
Здорового партийца можно встретить очень редко.
Большинство из них замотано всякими партийными, общественными и другими нагрузками;
что же касается чекистов, то у них почти у всех поголовно истрепаны нервы.
Среди них очень много кокаинистов, морфинистов, алкоголиков.
Это, впрочем, совсем не удивительно, если принять во внимание род их деятельности


Кроме того, на работе соцстраха сказывается и непомерно высокий процент служащих евреев,
которые, как известно, особым здоровьем похвалиться не могут.
Среди них особенно много туберкулезных.
За последние годы в Советской России замечается большое количество смешанных браков, и дети от этих браков,
где отец — еврей, а мать — русская или наоборот, оставляют желать лучшего: истерики, дегенераты, эпилептики и даже паралитики.
И вот, командируется такая семья в Германию.
Как только приезжают, начинают лечить своего ребенка.
Часто болезнь неизлечима, но делаются самые разнообразные попытки, стоящие огромных денег.
И опять-таки в большинстве эти евреи — крупные советские сановники и пользуются всеми благами соцстраха.
Как сейчас помню один случай. Я зачем-то зашла в амбулаторию. На одном из стульев сидела прилично одетая женщина и держала на руках прехорошенькую девочку. Лицо  этой девочки и сейчас стоит передо мной, как живое: синие глазенки, ровные, точно нарисованные, бровки, алый ротик. Сначала я ничего не заметила, но через секунду девочка вся как-то сжалась, личико ее сморщилось, как бы от нестерпимой боли, а правая ручонка стала лихорадочно скрести лицо. Мать с силой удерживала ее руку. Потом опять наступило спокойствие, но через минуты две судорога повторилась.
Оказывается, у девочки паралич каких-то нервов: ей уже два года, но она не ходит, не  говорит, ничего не понимает и не соображает,
-147- и каждые две минуты ее тельце сотрясает эта ужасная судорога. Ее непрерывно нужно
держать на руках, так как она раздирает себе в кровь лицо и может повредить себе глаза,  ее надо кормить из соски, и только в те немногие часы, когда она засыпает, мать может немного отдохнуть. И при этом, такие прекрасные синие глаза и такая приветливая  улыбка, что трудно поверить в эту страшную болезнь крови. Мать — русская, отец —  еврей, занимает крупный пост.
Я встретила эту мать через несколько месяцев Ее высохшее, измученное лицо без слов говорило о переживаемых страданиях. Я спросила: «Ну, а как ваша девочка?»
— Здесь в санатории лежит, но ничего не помогает. Теперь везем в Париж, говорят,  там есть специалисты…
Глаза ее выражали надежду, но я потом спросила у знакомой докторши, которая временно замещала Зелтынь, что она думает об этом случае.
— Никакой надежды, но родители цепляются за соломинку, — ответила она.

Конечно, в русских деревнях, наверное, встречается много несчастных, больных детей.
Их никто не везет заграницу и никто не считает нужным тратить на неизлечимые случаи
столь дорого достающейся русскому народу драгоценной валюты.
Наоборот, у мужика отбирают последнюю птицу, свинью, кожу, яйца, вывозят их заграницу,
а из вырученной валюты отчисляют проценты в фонд соцстраха.
На фонды же эти долечиваются партийные и чекистские сифилитики, калеки и чахоточные,
часто безнадежно больные, целой массой прущие заграницу на легкие для них хлеба
В первые годы моего пребывания в Берлине больные служащие торгпредства могли
лечиться у какого угодно частного врача или дантиста, и соцстрах оплачивал их счета.
При этом, от Зелтынь зависело — подписать ли тот или иной счет или не подписать.
И тут  играли огромную роль и связь, и протекция, и положение самого служащего.
Приходит, например, товарищ Подольский*) и говорит:
— Слушай, Зелтынь, мне надо золотые коронки вставить, заплатишь?
— Ну, конечно, что за вопрос! Сколько?
— Да пустяки, что тут — каких-нибудь 800 марок. Видишь ли, оказалось, что для коронок нужно еще и мост.
— Ладно, Подольский, для тебя можно.
И ловким движением Зелтынь подмахивает счет известного дантиста.
Или приедет заведующий Пушэкспортом из Лейпцига.
От него ведь так много зависит! Он может отобрать самые лучшие каракулевые шкурки
или серебристую лисицу из мехов, присланных для лейпцигского аукциона*).
Ну как не порадеть родному человечку?
— Здорово, Зелтынь, знаешь у моей жены что-то в груди неладно,
сделали рентгеновские снимки, теперь надо лечить, но каждый сеанс будет стоить по 50 марок. Как ты думаешь?
Если в амбулатории в данный момент ждет кто-нибудь из беспартийных, Зелтынь подмигнет глазом и скажет:
— Ну, знаешь, это немного дороговато...
Однако, в окончательной версии Зелтынь, конечно, подписывала все такие счета. И в  санатории посылала.
Например, такая сценка:
— Товарищ Бродзский, ты что-то плохо выглядишь, тебе надо отдохнуть.
Не хочешь ли в санаторий поехать? Есть такой в Нейенарр, чудесный.
Бродзский был, как я уже говорила, сравнительно новичком по части большевицкого бедлама и поэтому еще стеснялся:
— Ну, как же я поеду, ведь это очень дорого стоит.
Но Зелтынь, как демон-искуситель, уговаривает:
— Да что ты, Бродзский, если мы таких ценных работников, как ты, беречь не будем, так что же будет?
Сам знаешь, пролетариат своих героев ценит. Поезжай.
И едет Бродзский на шесть недель в Нейенарр, жалованье его остается нетронутым — все оплачивает соцстрах: и дорогу туда и обратно, и санаторий, и лечение.
А беспартийному остаются рожки да ножки.
Я не могла бы говорить об этом с такой уверенностью, если бы не испытала этого на себе.
Серьезно заболев, я принуждена  была лечь в клинику, где день обходился не тридцать, а всего десять марок.
Половина моего там пребывания ушла в страшной трепке нервов, так как соцстрах отказался за меня платить,
а мне уже не хватало жалованья, в виду больших расходов на врачебную помощь.
Юра должен был бегать в торгпредство с моими записками и, в конце концов, Зелтынь заплатила только половину.
Эго было в высшей степени несправедливо, вызывало у меня слезы возмущения и поднимало температуру, но поделать я ничего не могла.


Аналогичный случай был и с женой кассира Никитина.
У нее была саркома печени. Никитин пролечил массу денег, с большими скандалами ему удалось вернуть некоторую
асть этих расходов, но под конец все же пришлось перевезти жену в университетскую клинику,
а затем в клинику der Grauen Schwester в Тельтпельгофе, где содержание стоило дешево,
но где она лежала в общей палате и уход был хуже.
Если бы это была жена чекиста или партийца, ее положили бы в лучшую клинику и дали бы
такие возможности  лечения, что она, может быть, не умерла бы так скоро.
К концу 1929 года торгпредский соцстрах окончательно обанкротился, так как истратил не только то, что ему полагалось, но и залез в крупные долги. Касса была пуста. Докторшу Зелтынь откомандировали в Москву, туда же поехали и двое соцстраховских служащих, ибо отчетность у них оказалась совершенно запутанной, и в результате один из них сел в ГПУ.
В торгпредстве же началось междуцарствие.
Не было врача и не было известно, как  дальше будет с соцстрахом и с амбулаторией.
Положение заболевавших было поистине критическим, так как медицинская помощь в Германии очень дорога.
Затем пришло соломоново решение из Москвы: договориться с какой-нибудь... германской страховой кассой
и застраховать всех торгпредских и полпредских служащих в этой кассе.
Условия были ничуть не хуже советских, только приходилось ждать полгода с момента подписания полиса.
Но для нас, беспартийных, было лучше, так как теперь мы могли лечиться на равных началах с партийцами.

Тамара Солоневич "ТРИ ГОДА В БЕРЛИНСКОМ ТОРГПРЕДСТВЕ"
Издательство «Голос России» София — 1938
Tags: СССР, дегенераты, ж2, медицина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments