Москвачество в русском языкознании

Но прежде нежели приступим к исчислению отдельных слов, сделаем предварительно несколько общих замечаний касательно русского языка в Архангельской Губернии.

Слушая речь архангельского простолюдина, вы тотчас схватите ее разительное отличие от языка московского резким выговором гласного звука о, который везде произносится первым как чистое, внятное о, между тем как известно, что в устах москвича это о там только удерживает чистый звук свой, где стоить на нем ударение, во всех же прочих случаях превращается в смягченное а, харо́шай, харашо́, вместо хороши, хорошо, как принято писать и как постоянно вы услышите в Архангельске. Но как звук о в русском языке встречается довольно часто, то, не будучи смягчен, придает он речи архангельской нечто грубое, неприятное для слуха, чего умело избежать наречие московское.
В этом отношении архангельское наречие относится к московскому точно также, как суровый дорический диалект древних Греков к мягкому и плавному ионическому, или к щеголеватому аттическому. [126]

Сверх этой отличительной черты, вас поразить еще речь архангельского крестьянина эта певучесть заключается в протяжении окончательного слога речи, который выговаривается с особенным изменением голоса в нескольких тонах. Откуда, спросите вы, эта странная привычка? Откуда взяли Архангельцы причудливый обычай говорить на распев? На вопрос этот отвечать можно разве догадкою, которая для меня однако же имеет полный вес убеждения: это влияние языка первобытных обитателей Архангельской Губернии, древней Заволоцкой Чуди, на переселенцев из Новагорода, влияние неприметно вкравшееся в речь победителей из языка побежденных; последние, во времена первого заселения Архангельской Губернии, конечно имели свои жилища в соседстве новых пришельцев, и, вступив с ними мало помалу в более мирные сношения и торговые обороты, приняли наконец их веру, а с верою и язык, утратили таким образом, в течение быть может немногих столетий, свою народность, и обратились в коренных людей русских; а язык этих, в свою очередь, привыкнув к певучим звукам вокруг них расселенной Чуди, не мог устоять против вкрадчивого влияния, которого следы сохранил поныне. Причины, побуждающие меня к такому предположению—те в особенности, что эти певучие звуки, столь странные для непривыкшего к ним уха, нигде не сопровождают речи столь внятно и постоянно, как в язык нынешних Архангельских Зырян, прямых потомков Заволоцкой Чуди. По тому самому, вышеупомянутое произношение встречается между Русскими только по системам рек Печоры, Мезени и Двины, где именно обитала древняя Чудь; далее же на запад, сколько мне известно, теряется в последних следах там, где пришельцы русские сошлись с другими народами, хотя также Финского племени, но которых язык не имел этой отличительной черты наречия Заволоцкой Чуди и ее потомков.

Впрочем, это не единственное влияние, какое имел язык финских аборигенов на речь пришельцев Русских. Он оставил ему в наследство еще дурную привычку, также распространенную между Зырянами, превращать довольно постоян[127]но звук ц в более мягкое ч, что в особенности слышно на Мезени, реже в Пинежских и Холмогорских уездах, но опять весьма употребительно в Олонецкой Губернии; вы подивитесь словам улича, курича, почилуй, вместо улица, курица, поцелуй; хотя и этот обычай опять находить свои исключения, нетрудные для объяснения: так, например, никогда не услышите вы чарство вместо царство, или чаревич вместо царевич? но вспомните, что это слова, которых правильный выговор крестьянин каждое воскресенье, каждый праздничный день, слышит от священника.

Происхождение других особенностей архангельского наречия не иначе истолковывается, как случайными введением в употребление. Так, например, гласный звук ы нередко смягчается в и, и вместо льды промышленник говорить льди, а в родительном падежи льдей; звук и во многих местах постоянно выговаривается как и: хлибы вместо хлебы, сивер вместо север. Это, конечно, обычай, которым одолжены Архангельцы своим переселенцам из Малороссии; оттуда же, быть может, происходить и особенность — употреблять имена прилагательные и никоторые местоимения, кроме единственного числа мужеского рода, постоянно в виде усеченном; например: она негодна, велико море, Самоеды робки ребята. Далее, к особенностям архангельского наречия принадлежит еще выбрасывание гласной буквы е в третьем лице единственного числа настоящего времени глаголов, оканчивающихся на ет: вместо бывает, делает, говорят быват, делат или же во втором лице единственного числа настоящего времени глаголов возвратное окончание шься превращается в сев; вы услышите: что ты ругаессе — вместо ругаешься, и т. д.

Архангельский язык весьма богат провинциализмами и неудивительно: он со всех сторон собрал обильную их жатву, да и поныне не перестает ими обогащаться. Самые древние из его областных выражений суть сохранившиеся в нем остатки языка русского в том виде, как говорили им за нисколько столетий в Великом Новгороде и отчасти в других странах России; это слова, в свое время бывшее общим достоянием Русского Народа, некоторые в сердце России вышел мало помалу из употребления, живут теперь только в глуши лесов архангельских и в отдаленных де[128]брях Сибири, где извлекает их из забвения любопытный путешественник, я вносить в число провинциализмов выражения, то, что некогда было коренным и первобытных в языке русском. Между сибирскими провинциализмами много встречается общеупотребительных и в Архангельской Губернии, но неслышных нигде в прочих краях России; это обстоятельство сперва поражает вас недоумением, если вы примете в соображение взаимную отдаленность стран; но причина тому естественна: Сибирь, точно также как и Архангельская Губерния, в течение нескольких столетий постоянно принимала в себя поселенцев, частью из предприимчивых промышленников отыскивавших добычи, частью служа убежищем недовольным, в особенности упорным Фанатикам, которые укрывались здесь в безвестной тогда отдаленности. Эта самая пустынность края, преграждавшая им всякое сношение с покинутою родиною, служила главною причиною к сохранению между ними многих слов, затерянных в последствии там, откуда были вынесены.

Другой разряд провинциализмов принадлежит к тем остаткам языка первобытной Чуди, которые, вкравшись мало помалу в язык русских переселенцев, сохранились в нем, между тем как самый народ, у коего были они заимствованы, обрусевши, или истребившись, исчез из страны, некогда им занимаемой, оставив в ней единственную по себе память в названиях множества урочищ поныне употребительных, и помощью языка русского решительно неизъяснимых, но которых значение во многих случаях еще можно вывести из языков финских. Привожу в пример одно окончание названы множества рек в Архангельской Губернии на га, уга, юга, ега (Волонга, Паленга, Палуга, Иожуга, Рочуга, Еюга, Урдюга, Немнюга, Мудъюга, Пиненга, Онега, Индега, Чуега, и мн. др.); означенные окончания суть ничто иное, как Финское слово joggi, Ökki, означающее “реку”.

Еще многочисленнее слова, заимствуемы л из ныне существующих языков соседственных народов, с которыми Архангельцы находятся в постоянных сношениях, Самоедов и Зырян, Лопарей и Финнов. Первые в особенность обогатили архангельское наречие своими словами. [129] Скитаясь между ними в летние месяцы со стадами оленей, Русские вместе с кочевою жизнью должны были принять и выражения, необходимо требуемые таким образом жизни. Скажем более: проникая мало помалу в дальние страны угрюмого севера, Русские должны были отчасти покинуть свою народную одежду, и в замен ее запастись непроницаемою для лютых морозов, но вместе легкою и удобною, одеждою Самоедов, которая ныне распространилась более или менее по всей Архангельской Губернии, сохранив, в целом и частях, свои самоедские наименования. Самое понятие тундры было вовсе новым для пришельцев из более благодатных стран умеренного севера, и они заимствовали для него выражение из языка Лопарей. Изведав мало помалу, из конца в конец эту безмолвную тундру, Русские вышли на берег океана и предприимчивый дух Великого Новогорода вскоре возник властелином над бурными водами его. Недолго утлый челн тянулся боязливо у подножия скалистых громад и по мелям прибрежным, отыскивая богатой тони семги, омыл я, трески или палтусины; недолго отважный промышленник следил тюленя и морского зайца на плывущих льдинах, несомый по произволу ветров и волн над глубиною пучины, не по дням и часам, а по неделям; или пускался за ним на длинных лыжах по тем же зыбким льдам, где одна ловкость и стремительность бега переносили его со льдины на льдину, верст за 30 в открытое море, с ежечасною опасностью мгновенно исчезнуть в глубине бездны: скоро челн превратился в ладью, и парус русский забелел на неизмеримом океане, направляясь к подполюсным льдам для прибыльной добычи моржа, или огибая уединенные скалы Новой Земли и Шпицбергена, по архангельски — Груманта, или, наконец, пролагая сёбе путь далее и далее на восток, где, сам себе не веря, явился в устьях Оби и Енисея, соперником, по выгодной торговле с простодушными Самоедами, других промышленников, не менее предприимчивых, открывших уже тот край, сухим путем, из Сибири.

Вот, в немногих словах, летопись нашего архангельского севера, из коей, чтоб возвратиться к занимающему нас предмету, проистекла новая обильная жатва множества[130]ства слов и выражений, дотоле неслыханных в русском языке. На крайнем севере нашем, соотечественника впервые познакомились подробнее, свыклись с морем, и должны были найти особенные выражения для означения свойства различных местностей и прибрежий того моря; отчасти заимствовали они эти выражения от туземных инородцев, более же изобрели свои собственные. Рыбная ловля, и в особенности береговые морские промыслы, требовали новых технических слов. Пускаясь, наконец, в открытое море, промышленники должны были различать с большею точностью страны света для определения направлений ветров и берега, и обратили внимание на созвездия, по течению которых часто приводилось им направлять путь, и которые, по тому самому, получили свои названия: ибо дивное изобретение компаса, или маточки, долго оставалось им неизвестным; да и поныне еще бойкий промышленник нередко странствует по морям, вдаль, не употребляя компаса, и руководствуемый светилами небесными, да каким-то чутьем промышленным. Не мало и погибает ежегодно этих смельчаков; но несытый дух предприимчивости, и надежда, подкрепляемая русским авось с каждою новою весною, открывающею взорам необъятную синеву морей, манить к новым попыткам, вводит в новые опасности, где неблагоразумная отвага год за годом поглощает новые жертвы.

Заметим, наконец, что значительная торговля архангельских поморцев, постоянно сближая Русских с чужеземными народами, в особенности с жителями Норвегии, занесла и от них также некоторое, хотя и незначительное, число новых слов, замечаемых между архангельскими провинциализмами.

Касательно наречий различных краев Архангельской Губернии, чище других сохранился язык в Архангельском, Холмогорском и Пинежском уездах. Кольский заимствовал лопарские, Онежский — финские выражения; южный Мезенский и Шенкурский уезды усвоили много зырянских слов; в Шенкурске, сверх того, лесные промыслы, и в особенности смолокурение, ввели свои технические обозначения; северный Мезенский уезд изобилует самоедскими словами и обогатился множеством терминов от мореплавания н морских промыслов. Самым нечистым наречием говорят [131]русские соседи Зырян, на средней Печоре за то и зырянский язык здесь так сильно смешался с русским, что со временем, быть может, исчезнуть вместе с финскою народностью, как исчез безвестно на Двине: ибо народ, занимающий высшую степень образования, легко уничтожает язык и национальность менее развитого народа, не возвысившегося еще до сознания самобытности своего племени, между тем как примеров обратного хода история в своей бессмертной летописи времен — ее сохранила. Так Христианство освещает мрак идолослужения; но нигде и никогда деревянные кумиры не вытесняли Бога Христиан.

Приступаем, к исчислению отдельных слов, составляющих архангельские областные выражения.