December 28th, 2018

солнце

По такой модели хозяйствует Лукашенко

Кролики-не кролики, но  овцеводство, льноводство, разведение китайцев, разведение катарцев,
китайских машин производство, цемент, фанера, хоккей- все делается по нижеописанной схеме
с нижеописанным результатом
---
Отобранный по признаку моральной и интеллектуальной тупости, прошедший многолетнюю школу грабежа, угнетения и убийства, спаянный беспредельной преданностью власти и беспредельной ненавистью населения, актив образует собою чрезвычайно мощную прослойку нынешней России. Его качествами, врожденными и благоприобретенными, определяются безграничные возможности разрушительных мероприятий власти и ее роковое бессилие в мероприятиях созидательных. Там, где нужно раскулачить, ограбить и зарезать, актив действует с опустошительной стремительностью. Там, где нужно что-то построить, актив в кратчайший срок создает совершенно безвылазную неразбериху.
На всякое мановение со стороны власти актив отвечает взрывами энтузиазма и вихрями административного восторга. Каждый очередной лозунг создает своеобразную советскую моду, в которой каждый активист выворачивается наизнанку, чтобы переплюнуть своего соседа и проползти вверх. Непрерывка и сверхранний сев, бытовые коммуны и соцсоревнование, борьба с религией и кролиководство – все сразу охватывается пламенем энтузиазма, в этом пламени гибнут зародыши здравого смысла, буде такие и прозябали в голове законодателя.
Когда в подмогу к остальным двуногим и четвероногим, впряженным в колесницу социализма, был запряжен этаким коренником еще и кролик, это было глупо, так сказать, в принципе. Кролик – зверь в нашем климате капризный, кормить его все равно было нечем, проще было вернуться к знакомым населению и притерпевшимся ко всем невзгодам русской жизни свинье и курице. Но все-таки кое-чего можно было добиться и от кролика, если бы не энтузиазм.
Десятки тысяч активистов вцепились в куцый кроличий хвост, надеясь, что этот хвост вытянет их куда- то повыше. За границей были закуплены миллионы кроликов за деньги, полученные за счет вымирания от бескормицы свиней и кур. В Москве, где не то, что кроликов и людей кормить было нечем, «кролиководство» навязывали больницам и машинисткам, трестам и домашним хозяйкам, бухгалтерам и даже horribile dictu церковным приходам. Отказываться, конечно, было нельзя: неверие, подрыв, саботаж советских мероприятий. Кроликов пораспихали по московским квартирным дырам, и кролики передохли все. То же было и в провинции. Уже на закате дней кроличьего энтузиазма я как-то «обследовал» крупный подмосковной кролиководческий совхоз, совхоз показательный и весьма привилегированный по части кормов. С совхозом было неблагополучно, несмотря на все его привилегии: кролики пребывали в аскетизме и размножаться не хотели. Потом выяснилось: на семь тысяч импортных бельгийских кроликов самок было только около двадцати. Как был организован этот кроличий монастырь, толи в порядке вредительства, толи в порядке головотяпства, толи за границей закупали кроликов вот этакие энтузиасты – все это осталось покрытым мраком социалистической неизвестности.
Теперь о кроликах уже не говорят. От всей этой эпопеи остался десяток анекдотов, да и те непечатны.
солнце

Кастрюля льда

У нас была огромная, литров на десять, алюминиевая кастрюля; которая была участницей уже двух наших попыток побега, а впоследствии и участвовала и в третьей. В эту кастрюлю Юра собирал то, что оставалось от лагерных щей во всей нашей палатке. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок. Я так и не узнал, куда девались селедки от этих головок. Не многие из лагерников отваживались есть эти щи, и они попадали детям. Впрочем, многие из лагерников урывали кое-что и из своего хлебного пайка.
Я не помню, почему именно все это так вышло. Кажется, Юра дня два-три подряд вовсе не выходил из УРЧ, я тоже. Наши соседи по привычке сливали свои объедки в нашу кастрюлю. Когда однажды я вырвался из УРЧ, чтобы пройтись хотя бы за обедом, я обнаружил, что моя кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев, и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я решил занести кастрюлю на кухню, поставить ее на плиту, и когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.
Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Бала почти уже ночь. Пронзительный морозный ветер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снежной пылью. У палаток не было никого. Стайка детей, которые в обеденную пору шныряли здесь, уже разошлись. Вдруг какая-то неясная фигурка метнулась ко мне из-за сугроба, и хриплый, застуженный детский голосок пропищал:
– Дяденька, дяденька, может, что осталось. Дяденька, дай!…
Это была девочка лет, вероятно, одиннадцати. Ее глаза под спутанными космами волос блестели голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:
– Дяденька, дааай!
– А тут только лед.
– От щей, дяденька?
– От щей.
– Ничего, дяденька. Ты только дай. Я его сейчас… отогрею… Он сейчас вытряхнется. Ты только дай…
В голосе девочки звучала суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как-то туго и стоял в нерешимости. Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук. Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего, только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег.
Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснение тому, что эта девочка собиралась делать. Только мелькнула ассоциация о ребенке, о материнском инстинкте; который каким-то чудом живет еще в этом иссохшем тельце. Я прошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.
В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой-нибудь посуды, я сообразил, что эта девочка собирается теплом изголодавшегося своего тела растопить эту полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной, но все же пищи; и что во всем этом скелетике тепла не хватит и на четверть этой глыбы.
Я очень тяжело ударился головой о какую-то перекладину под нарами и почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбежал из палатки. Девочка все еще сидела на том же месте, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой частой дрожью.
– Дяденька, не отбирай! – завизжала она.
Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я что-то, помню, говорил, но думаю, что и мои слова пахли сумасшедшим домом.
Девочка вырвалась в истерии у меня из рук и бросилась к выходу из палатки.
Я поймал ее и посадил на нары.
Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами.
Нашел чьи-то объедки, пол пайка Юриного хлеба и что-то еще.
Девочка не ожидала, чтобы я протянул ей все это.
Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот.
По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга.
Я стоял перед нею пришибленный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к самому себе.

Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны?
Как это мы не додрались до конца?
Мы, русские интеллигенты, зная, чем была великая французская революция, могли мы себе представить, чем будет столь же великая революция у нас… Как это мы не додрались? Как это мы все, все поголовно не взялись за винтовки?
В какой-то очень короткий миг вся проблема гражданской войны и революции осветилась с беспощадной яркостью.
Что помещики? Что капиталисты? Что профессора? Помещики – в Лондоне. Капиталисты – в наркомторге.
Профессора – в академии. Без вилл и автомобилей, но живут.

А вот все эти безымянные мальчики и девочки? О них мы должны были помнить прежде всего, ибо они – будущее нашей страны. А вот, не вспомнили. И вот на костях этого маленького скелетика, миллионов таких скелетиков, будет строиться социалистический рай. Вспомнился карамазовский вопрос о билете в жизнь. Нет, ежели бы им и удалось построить этот рай, на этих скелетиках, я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: «Не мешайте детям приходить ко мне». Какая подлость! Какая лицемерная подлость!
И вот, много вещей видал я на советских просторах; вещей, на много хуже этой девочки с кастрюлей льда.
И многое как-то уже забывается.
А девочка не забудется никогда.
Она для меня стала каким-то символом.
Символом того, что сделалось с Россией


------
Этот человек не стал воевать против СССР на стороне Гитлера и убивать "актив",
хотя они взорвали его жену, ранили сына и убили бы его, если бы до него добрались.

солнце

Хохлы, кацапы и белорусы

До очень недавнего времени профессор Бутько был, по его словам, преподавателем провинциальной средней школы десятилетки. В эпоху украинизации и «выдвижения новых научных кадров» его произвели в профессора, что на советской Руси делается очень легко, беззаботно и никого ни к чему не обязывает. В Каменец-Подольском педагогическом институте он преподавал ту, не очень ярко очерченную дисциплину, которая называется рефлексологией. В нее по мере надобности впихивают и педагогику и профессиональный отбор и остатки разгромленной и перекочевавшей в подполье психологии и многое другое. И профессуру и украинизацию Бутько принял как-то слишком всерьез, не разглядев за всей этой волынкой самой прозаической и довольно банальной советской халтуры.
Когда политическая надобность в украинизации миновала, и лозунг о культурах национальных по форме и пролетарских по существу был выброшен в очередную помойную яму, профессор Бутько, вкупе с очень многими коллегами своими поехал в концлагерь на пять лет и с очень скверной статьей о шпионаже (58, пункт 6). Семью его выслали куда-то в Сибирь, не в концлагерь, а просто так – делай, что хочешь. Туда же после отбытия срока предстояло поехать и самому Бутько, видимо, на вечные времена; живи, дескать и плодись, а на Украину и носа не показывай. Перспектива никогда больше не увидеть своей родины угнетала Бутько больше, чем пять лет концлагеря.

Профессор Бутько, как и очень многие из самостийных малых сил, был твердо убежден в том, что Украину разорили, а его выслали в концлагерь не большевики, а «кацапы». На эту тему мы как-то спорили, и я сказал ему, что я прежде всего никак не кацап, а стопроцентный белорус, что я очень рад, что меня учили русскому языку, а не белорусской мове, что Пушкина не заменили Янкой Купалой и просторов Империи уездным патриотизмом «с сеймом у Вильни, або у Минску», и что в результате всего этого я не вырос таким олухом Царя Небесного, как хотя бы тот же профессор Бутько.
Не люблю я, грешный человек, всех этих культур местечкового масштаба, всех этих попыток разодрать общерусскую культуру, какая она ни на есть, в клочки всяких кислокапустенских сепаратизмов. Но фраза об олухе Царя Небесного была сказана и глупо и грубо. Глупо, потому что профессор Бутько, как он ни старался этого скрыть, был воспитан на том же Пушкине; грубо потому, что олухом Царя Небесного Бутько, конечно, не был, он был просто провинциальным романтиком. Но в каторжной обстановке УРЧ и прочего не всегда хватало сил удержать свои нервы в узде. Бутько обиделся, и он был прав. Я не извинился, и я был не прав. Дальше пошло еще хуже. А вот сидит человек и не спит, потому что прикрыл своим бушлатом кацапского юношу.
– Зачем же вы это, товарищ Бутько? Возьмите свей бушлат. Я сбегаю в палатку и принесу одеяло.
– Да не стоит. Уже развидняться скоро будет. Вот сижу у печки и греюсь. Хотите в компанию?

Бутько вздохнул.
– А все потому, что вы великодержавный шовинист. Свой своему поневоле брат. Все вы москали – империалисты: и большевики, и меньшевики, и монархисты; и кто его знает, кто еще. Это у вас в крови.
– Я ведь вам говорил, что великорусской крови у меня ни капли нет.
– Значит заразились. Империализм – он прилипчивый.
– Летописец писал о славянах, что они любят «жить розно». Вот это, пожалуй, в крови. Можете вы себе представить немца, воюющего из-за какой-нибудь баварской самостийности? А, ведь, язык баварского и прусского крестьянина отличается больше, чем язык великорусского и украинского.
– Что хорошего в том, что Пруссия задавила всю Германию?
– Для нас ничего. Есть риск, что скажем Украину слопают так же, как в свое время слопали полабских и других прочих славян.
– Раз уж такое дело, пусть лучше немцы лопают. Мы при них по крайней мере не будем голодать да по лагерям сидеть. Для нас ваши кацапы хуже татарского нашествия. И при Батые так не было.
– Разве при царском режиме кто-нибудь на Украине голодал?
– Голодать не голодал, а давили наш народ, душили нашу культуру. Это у вас в крови. – с хохлацким упрямством повторял Бутько. – Не вас лично; вы ренегат, отщепенец от своего народа.
Я вспомнил о бушлате и сдержался.
– Будет, Тарас Яковлевич, говорить так; вот у меня в Белоруссии живут родичи крестьяне. Если я считаю, что вот лично мне русская культура, общерусская культура, включая сюда и Гоголя, открыла дорогу в широкий мир, почему я не имею права желать той же дороги и для моих родичей. Я часто и подолгу живал в белорусской деревне; и мне никогда и в голову не приходило, что мои родичи не русские. И им тоже. Я провел лет шесть на Украине, и сколько раз мне случалось переводить украинским крестьянам газеты и правительственные распоряжения с украинского языка на русский; на русском им было понятнее.
– Ну, уж это вы, И.Л., заливаете.
– Не заливаю. Сам Скрыпник принужден был чистить официальный украинский язык от галицизмов, которые на Украине никому, кроме специалистов, не понятны. Ведь, это не язык Шевченко.
– Конечно, под московской властью разве мог развиваться украинский язык?
– Мог или не мог – это дело шестнадцатое. А сейчас и белорусская и украинская самостийность имеют в сущности один, правда невысказанный, может быть даже и неосознанный довод: сколько министерских постов будет организовано для людей, которые но своему масштабу на общерусский министерский пост никак претендовать не могут. А мужику, белорусскому и украинскому, эти лишние министерские, посольские и генеральские посты ни на какого черта не нужны. Он за вами не пойдет. Опыт был. Кто пошел во имя самостийности за Петлюрой? Никто не пошел. Так и остались «В вагоне директория, а под вагоном территория».
– Сейчас пойдут все.
– Пойдут. Но не против кацапов, а против большевиков. Против Москвы сейчас пойдут. Против русского языка не пойдут. Вот и сейчас украинский мужик учиться по-украински не хочет, говорит, что большевики нарочно не учат его «паньской мове», чтобы он мужиком и остался.
– Народ еще не сознателен.

– До чего это все вы сознательные – и большевики, и украинцы, и меньшевики, и эсеры. Все вы великолепно сознаете, что нужно мужику, вот только он сам ничего не сознает. Вот еще тоже сознательный дядя… – я хотел было сказать о Чекалине, но вовремя спохватился. – Что уж «сознательнее» коммунистов. Они, правда, опустошают страну, но ведь это делается не как-нибудь, а на базе самой современной, самой научной социологической теории.
– А вы не кирпичитесь.
– Как это не кирпичиться. Сидим мы с вами, слава Тебе Господи, в концлагере, так нам-то есть из-за чего кирпичиться. И если уж здесь мы не поумнеем, не разучимся «жить розно», так нас всякая сволочь будет по концлагерям таскать. Любители найдутся.
– Если вы доберетесь до власти, вы тоже будете в числе этих любителей.
– Я не буду. Говорите, на каком хотите языке и не мешайте никому говорить, на каком он хочет. Вот и все.
– Это не подходит. В Москве говорите, на каком хотите. А на Украине – только по-украински.
– Значит, нужно заставить?
– Да, на первое время нужно заставить.
– Большевики тоже на первое время заставляют.
– Мы боремся за свое, за свою хату. В вашей хате делайте, что вам угодно, а в нашу не лезьте.
– А в чьей хате жил Гоголь?
– Гоголь тоже ренегат, – угрюмо сказал Бутько. Дискуссия была и ненужной и безнадежной. Бутько тоже один из «мучеников идеи», из тех, кто во имя идеи подставляет свою голову, а о чужих уже и говорить не стоит. Но Бутько еще не дошел до Чекалинского прозрения. Ему еще не случалось быть победителем, и для него грядущая самостийность – такой же рай земной, каким в свое время была для Чекалина «победа трудящихся классов».
– Разве при каком угодно строе самостийной Украины возможно было бы то, что там делается сейчас? – сурово спросил Бутько. – Украина для всех вас это только хинтерлянд для вашей империи, белой или красной, это все равно. Конечно, того, что у нас делает красный империализм, царскому и в голову не приходило. Нет, с Москвой своей судьбы мы связывать не хотим. Слишком дорого стоит. Нет, России с нас хватит. Мы получили от нее крепостное право, на нашем хлебе строилась царская империя, а теперь строится сталинская. Хватит. Буде. У нас на Украине теперь уже и песен не спивают. Так. А наш народ – кто в Сибири, кто тут в лагере, кто на том свете.
В голосе Бутько была великая любовь к своей родине и великая боль за ее нынешние судьбы. Мне было жаль Бутько. Но чем его утешить?
– И в лагерях и на том свете – не одни украинцы. Там и ярославцы, и сибиряки, и белорусы. Но Бутько как будто и не слыхал моих слов.
– А у нас сейчас степи цветут, – сказал он, глядя на догорающий огонь печки.
Да, ведь начало марта. Я вспомнил о степях. Они действительно сейчас начинают цвести. А здесь мечется вьюга. Нужно все-таки пойти хоть на час уснуть.
– Да, такое дело, И.Л. – сказал Бутько. – Наши споры – недолгие споры. Все равно, все в один гроб ляжем – и хохол и москаль и жид. И даже не в гроб, а так, просто в общую яму.
солнце

Жулье банковское

греф наебулина с совой


Надежный банк (святочная история)
У моих близких приятелей украли вклад в Главном банке страны.

Преступники выпустили карту ко вкладу , завели Личный кабинет, указали контактный номер телефона.
Потом всё просто - часть денег сняли по карте с банкомата, часть перевели через личный кабинет по разным счетам в разных городах.
Очистили вклад в ноль.
Мне как бывшему следователю кажется, что осуществить все эти операции без пособника в банке почти невозможно.
Узнать о вкладе, к которому есть возможность доступа он-лайн и по карте, и от которой владельцы вклада осознанно отказались (при размещении денег отказались от заведения карты, не указывали телефонов, не заводили личных кабинетов для управления вкладом), а потом осуществить несколько визитов в банк, предположительно с поддельным паспортом, вступить в контакт с разными работниками банка...

Пропажу вклада мои друзья выявили случайно - принесли в банк очередные n тысяч рублей и по выписке увидели, что миллионы то пропали.
Поднялся скандал - как так, ах, ох, безопасность прискакала.
Просмотрели все камеры за нужные дни - да, совершенно посторонняя мужская спина дважды являлась в банк.
Нет, это не спина ни самого клиента, ни его сына-школьника или его одноклассников. Нет, паспорт не теряли, всегда носим при себе. Нет, карту заводить не просили, номер телефона не принадлежит, личный кабинет не заводили, денег никому не переводили и не снимали.
Безопасник расплывчато сказал, что сейчас в банке разберутся и ситуацию решат. Посоветовали обратиться в милицию, спасибо большое.

Мои знакомые решили подстраховаться и попросили меня порекомендовать адвоката, строго за деньги, официально и хорошего.
Я как очень напористая и толковая, ну и в банке работала, ну и юрист сказала знакомым - щас впендюримрешим!
И сама организовала компанию: официальное письмо Самому главному банкиру Главного банка, письмо в Центробанк, обращение на сайт banki.ru...

К моему удивлению Главный банк не вздрогнул, а дал с десяток очаровательных ответов:


- Дорогие Неудачники! Мы разобрались! Деньги с вашего вклада вы сняли сами.
Завели личный кабинет, выпустили карту и всё сняли!
Если это были не вы - храните лучше свои карты и пин коды.
Но мы проверили - карта была ваша, пины правильные, вход в личный кабинет корректный!
Рекомендует вам тщательнее хранить ваши карты!- Дорогие клиенты!
Мы все проверили, все операции по вашему вкладу проведены авторизованным пользователем,
нарушений в работе банка нет! Если вы стали жертвой преступников - обратитесь в милицию!-
Дорогие клиенты! По вашему обращению проведена повторная проверка!
Лучше храните ваши карты, пин-коды и паспорта!
Банки не несут ответственности, если вы это всё вручаете преступникам.
Советуем вам быть бдительнее.

Я удивилась, обычно-то впендюриваю, но уже позвала на помощь адвоката.
Адвокат, строгая красавица Наташа, сказала - о! я только что выиграла аналогичное дело, тоже похитили вклад! Берусь! Претензия, иск...

И как только был подан иск - о чудо!
Банк рассыпается в извинениях. Звонят очень чуткие люди,
с расстроенными голосами, искренне сожалеют и возвращают все деньги.
Но в иске уже заложены порядка полумиллиона рублей пеней, штрафов и пр.
Банк предложил со своей стороны 25 (двадцать пять прописью) тысяч рублей.
Стороны достигли взаимоприемлемой суммы компенсации и поспешно забрали вклад.


Мораль?
1. Расслабляться в этой жизни возможно, но дорого.
2. Хорошо иметь знакомого, который знает кое-кого.
солнце

Но все это перечеркнуто Ельцыным и разделом СССР на лимитрофы

В этом чудовищном смешении «племен, наречий, состояний», которое совершено советской революцией,
междунациональная рознь среди молодежи сведена на нет. Противопоставления русского не русскому в быту отсутствует вовсе.
Этот факт создает чрезвычайно важные побочные последствия – стремительную русификацию окраинной молодежи.
Как это ни странно, на эту русификацию первый обратил внимание Юра во время наших пеших скитаний по Кавказу.
Я потом проверил его выводы и по своим воспоминаниям и по своим дальнейшим наблюдениям и пришел в некоторое изумление: как такой крупный и бьющий в глаза факт прошел мимо моего внимания.
Для какого-нибудь Абарцумяна русский язык – это его приобретение, и он, поскольку это касается молодежи, своего завоевания не отдаст ни за какие самостийности. Это его билет на право входа в мировую культуру, а в нынешней России при всех прочих неудобствах советской жизни научились думать в масштабах непровинциальных.
Насильственная коренизация – украинизация, якутизация и прочее обернулись самыми неожиданными последствиями. Украинский мужик от этой украинизации волком взвыл. Официальной мовы он не понимает и убежден в том, что ему и его детям преграждают доступ к русскому языку со специальной целью, оставить этих детей мужиками и закрыть им все пути вверх. А пути вверх практически доступны только русскому языку. И Днепрострой и Харьковский тракторный и Криворожье и Киев и Одесса – все они говорят по-русски, и опять же в тех же гигантских перебросках массе места на место ни на каких украинских мовах они говорить не могут технически. В Дагестане было сделано еще остроумнее, было установлено восемь официальных государственных языков. Пришлось ликвидировать их все. Железные дороги не могли работать, всегда найдется патриот волостного масштаба, который на основании закона о восьми государственных языках начнет лопотать такое, что уж никто не поймет.


Итак, при отсутствии национального подавления и при отсутствии ущемленных
национальных самолюбии получило преобладание чисто техническое соображение о том, что без русского языка все равно не обойтись.
И украинский бетонщик, который вчера укладывал днепровскую плотину, сегодня переброшен на Волгу,
а завтра мечтает попасть в московский ВУЗ, ни на какие соблазны украинизации не пойдет.
Основная база всяких самостийных течений – это сравнительно тонкая прослойка полуинтеллигенции, да и ту прослойку большевизм разгромил. Программы, которые «делят Русь по карте указательным перстом», обречены на провал, конечно, поскольку это касается внутренних процессов русской жизни.
солнце

Как Лукашка все это воспроизводит?

Ну как - байстрюк, рожденный в 1954 году может воспроизводить методы НКВД 1930-х годов?
Все его вонючее гебье, все Вакульчики и Шуневич это люди середины 70 х годов рождения.
Шуневич - 1967
Вакульчик- 1964 года
То есть, жили они в благополучное советское брежневское время- питались нормально,
отдыхали в пионерских лагерях, а не в лагерях НКВД.
Откуда это ВОСПРОИЗВОДСТВО  методов НКВД в настоящее время?
Ведь точно по этой схеме Лука через Шуневича и Вакульчика раздевает бизнесменов, инвесторов,
просто людей, которые хотят работат и зарабатывать, строить, создавать рабочие места....
На белорусском мусорском эта процедура называется ОТЖИМ.


ПРОСВЕЧИВАНИЕ
Просвечивание – это один из советских терминов, обогативших великий, могучий и свободный русский язык, Обозначает он вот, что.
В поисках валюты для социализации, индустриализации пятилетки в четыре года или, как говорят рабочие, пятилетки в два счета, советская власть выдумывала всякие трюки, вплоть до продажи через интурист живых или полуживых человечьих шкур. Но самым простым, самым примитивным способом, наиболее соответствующим инстинктам правящего класса, был и остается все-таки грабеж: раньше ограбим, а потом видно будет. Стали грабить. Взялись сначала за зубных техников, у которых предполагались склады золотых коронок, потом за зубных врачей, потом за недорезанные остатки Нэпа, а потом за тех врачей, у которых предполагалась частная практика, потом за всех, у кого предполагались деньги, ибо при стремительном падении советского рубля каждый, кто зарабатывал деньги, старался превратить пустопорожние советские дензнаки хоть во что-нибудь.
Техника этого грабежа быта поставлена так. Зубной техник Шепшелевич получает вежливенькое приглашение в ГПУ. Является. Ему говорят, вежливо и проникновенно: «Мы знаем, что у вас есть золото и валюта. Вы ведь сознательный гражданин отечества трудящихся (конечно, сознательный, оглашается Шепшелевич, как тут не согласишься?). Понимаете, гигантские цели пятилетки, строительство бесклассового общества. Словом, отдавайте по-хорошему».
Кое-кто отдавал. Тех, кто не отдавал, приглашали во второй раз, менее вежливо и под конвоем. Сажали в парилку и в холодилку и в другие столь же уютные приспособления, пока человек или не отдавал или не помирал. Пыток не было никаких. Просто были приспособлены специальные камеры то с температурой ниже нуля, то с температурой Сахары. Давали в день полфунта хлеба, селедку и стакан воды. Жилплощадь камер была рассчитана так, чтобы только половина заключенных могла сидеть, остальные должны были стоять. Но испанских сапог не надевали и на дыбу не подвешивали. Обращались, как в свое время формулировали суды инквизиции, по возможности мягко и без пролития крови.
В Москве видывал я людей, которые были приглашены по-хорошему и так по-хорошему отдали все, что у них было: крестильные крестики, царские полтинники, обручальные кольца. Видал людей, которые будучи однажды приглашены, бегали по знакомым, занимали по сотне, по две рублей, покупали кольца (в том числе и в государственных магазинах) и сдавали ГПУ. Людей, которые были приглашены во второй раз, я в Москве не встречал ни разу: их видимо не оставляют. Своей главной тяжестью это просвечивание ударило по еврейскому населению городов. ГПУ не без некоторого основания предполагало, что если уж еврей зарабатывал деньги, то он их не пропивал и в дензнаках не держал, следовательно, ежели его хорошенько подержать в парилке, то какие-то ценности из него можно парилке, то какие-то ценности из него можно будет выжарить. Люди осведомленные передавали мне, что в 1931—1933 годах в Москве ГПУ выжимали таким образом от 30 до 100 тысяч долларов в месяц. В связи с этим можно бы провести некоторые параллели с финансовым хозяйством средневековых баронов и можно было бы поговорить о привилегированном положении еврейства в России, но не стоит.
Фомко притащил мне в кабинет старика еврея. У меня был свой кабинет. Начальник лагпункта поставил там трёхногий стол и на дверях приклеил собственноручно изготовленную надпись:
«Кабинет начальника спартакиады». И, подумав, приписал внизу карандашом: «Без доклада не входить». Я начал обрастать подхалимажем.
Поздоровались. Мой будущий завхоз, с трудом сгибая ноги, присел на табуретку.
– Простите, пожалуйста, вы никогда в Минске не жили?… Ну, так я же вас помню. И вашего отца. И вы там с братьями ещё на Кокшарской площади в футбол играли. Ну, вы меня, вероятно, не помните. Моя фамилия Данцигер (вымышлена).
Словом, разговорились. Отец моего завхоза имел в Минске завод кожевенный с 15-ю рабочими. Национализировали. Сам Данцигер удрал куда-то на Урал, работал в каком-то кооперативе. Вынюхали «торговое происхождение» и выперли. Голодал. Пристроился к какому-то кустарю выделывать кожи. Через полгода и его кустаря посадили за «спекуляцию» – скупку кож дохлого скота. Удрал в Новороссийск и пристроился там грузчиком, крепкий был мужик. На профсоюзной чистке (чистили и грузчиков) какой-то комсомольский компатриот выскочил: «Так я же его знаю, так это же Данцигер, у его же отца громадный завод был». Выперли и посадили за «сокрытие классового происхождения». Отсидел. Когда стал укореняться НЭП, вкупе с ещё какими-то лишёнными всех прав человеческих устроили кооперативную артель «Самый свободный труд» (так и называлась!). На самых свободных условиях проработали год: посадили всех за дачу взятки.
– Хотел бы я посмотреть, как это можно не дать взятки. У нас договор с военведом. Мы ему сдаем поясные ремни. А сырье мы получаем от какой-то там Заготкожи. Если я не дам взятки Заготкоже, так я не буду иметь сырья, так меня посадят за срыв договора. Если я куплю сырьё на подпольном рынке, так меня посадят за спекуляцию. Если я дам взятку Заготкоже, так меня рано или поздно посадят за взятку; словом, вы бьётесь, как рыба головой об лед. Ну, опять посадили. Так я уже, знаете, не отпирался; ну да и завод был, и в Кургане сидел, и в Новороссийске сидел, и Заготкоже давал. «Так вы мне скажите, товарищ следователь, так что бы вы на моём месте сделали?» «На вашем месте я бы давно издох». «Ну и я издохну. Разве же так можно жить!»
Принимая во внимание чистосердечное раскаяние, посадили на два года. Отсидел. Вынырнул в Питере; какой-то кузен оказался начальником кронштадтской милиции («вот эти крали, так вы знаете, просто ужас!»). Кузен как-то устроил ему право проживания в Питере. Данцигер открыл галстучное производство: собирал всякие обрывки, мастерил галстуки и продавал их на базаре, работал в единоличном порядке и никаких дел с госучреждениями не имел. «Я уж обжигался, хватит. Ни к каким Заготкожам на порог не подойду». Выписал семью, была и семья, оставалась на Урале, дочь померла с голоду, сын исчез в беспризорники, приехали жена и тесть.
Стали работать втроём. Проработали года полтора. Кое что скопили. Пришло ГПУ и сказало – пожалуйте. Пожаловали. Уговаривали долго и красноречиво, даже со слезой. Посадили. Держали по три дня в парилке, по три дня в холодилке. Время от времени выводили всех в коридор, и какой-то чин произносил речи. Речи были изысканны и весьма разнообразны. Взывали и к гражданским доблестям и к инстинкту самосохранения и к родительской любви и к супружеской ревности. Мужьям говорили: «Ну, для кого вы своё золото держите? Для жены? Так вот она что делает». Демонстрировались документы об изменах жён, даже и фотографии, снятые, так сказать, en flagrant delit.
Втянув голову в плечи, как будто кто-то занёс над ним дубину и глядя на меня навек перепуганными глазами, Данцигер рассказывал, как в этих парилках и холодилках люди падали. Сам он крепкий мужик, бинтюг, как говорил Фомко, держался долго. Распухли ноги, раздулись вены, узлы лопнули в язвы, кости рук скрючило ревматизмом. Потом, вот повезло, потерял сознание.
– Ну, знаете, – вздохнул Фомко, – черт с ними, с деньгами. Я бы отдал.
– Вы бы отдали! Пусть они мне все зубы вырывали бы, не отдал бы. Вы думаете, что если я еврей, так я за деньги больше, чем за жизнь держусь? Так мне, вы знаете, на деньги наплевать. Что деньги? Заработал и проработал. А чтоб мои деньги на их детях язвами выросли! За что они меня 15 лет, как собаку, травят? За что моя дочка померла? За что мой сын? Я же не знаю даже, где он и живой ли он. Так чтоб я им на это ещё свои деньги давал!
– Так и не отдали?
– Что значит не отдал? Ну, я не отдал, так они и жену и тестя взяли.
– И много денег было?
– А и стыдно говорить: две десятки, восемь долларов и обручальное кольцо; не моё, моё давно сняли, а жены.
– Ну и ну, – сказал Фомко.
– Значит, всего рублей на пятьдесят золотом. – сказал я.
– Пятьдесят рублей? Вы говорите за пятьдесят рублей. А мои 15 лет жизни, а мои дети. Это вам 50 рублей? А мои ноги – это вам тоже 50 рублей? Вы посмотрите, – старик засучил штаны. Голени были обвязаны грязными тряпками, сквозь тряпки просачивался гной.
– Вы видите? – жилистые руки старика поднялись вверх, – Если есть Бог, все равно еврейский Бог, христианский Бог, пусть разобьет о камни их детей; пусть дети их и дети их детей, пусть они будут в язвах, как мои ноги! Пусть!
От минского кожевника веяло библейской жутью. Фомко пугливо отодвинулся от его проклинающих рук и побледнел. Я думал о том, как мало помогают эти проклятия, миллионы и сотни миллионов проклятий. Старик глухо рыдал, уткнувшись лицом в мой стол, а Фомко стоял бледный, растерянный, придавленный
солнце

"Не вышел из Кремля". Эйсмонт - опровергает!

Но не слишком убедительно.
Да и подите, найдите сами это "опровержение" в сети- без моего линка!

Куда пропал Лукашенко после встречи с Путиным?
28.12.2018
Диктатор выпал из поля зрения после неудачной встречи в Кремле.
После встречи с российским президентом Владимиром Путиным в Москве пропал из информационного пространства Лукашенко, пишет replyua.net.
Позднее глава пресс-службы Лукашенко Наталья Эйсмонт, комментируя ситуацию порталу «Политика сегодня»,
заявила о том, что информация не соответствует действительности.
По ее словам,
новость об исчезновении Лукашенко является очередной глупостью.
Пресс-секретарь уверяет, что Лукашенко 27 декабря находился на благотворительном мероприятии,
и если блогеры откроют ленту новостей Беларуси, то обязательно узнают об этом.
Также глава пресс-службы подчеркнула, что больше не намерена комментировать глупые слухи.

На официальном сайте диктатора действительно днем 27 декабря появилась унылая новость с унылым фото о благотворительном празднике для детей, который посетил Лукашенко. Это сообщение оказалось первым с 25 декабря.

Напомним, что встреча между Лукашенко и Путиным проходила в Москве 25 декабря.
На переговорах сторонам не удалось договориться о ценах на газ.
По некоторым предположениям, вечером 26 декабря самолёт Лукашенко ещё находился в аэропорту Внуково-2 в Москве.


----
Сидит на губе, на кремлевской...наверное.


Тут вражеские голоса голову просунули в дверь и вопросы задают. "Провокационные", само собой



5 вопросов к Наталье Эйсмонт:
1. Почему было официальное сообщение о том, что Лукашенко улетел в Москву и не было сообщения о его возвращении?
2. Почему "Боинг" Лукашенко до сих пор находится в аэропорту "Внуково"?
3. Почему вчера Кочанова срочно посетила Кремль и подписала там безпрецендентное соглашение о том, что теперь она будет иметь право работать с Кремлем напрямую, через голову Лукашенко?
4. Почему Лукашенко до сих пор вообще никак не прокомментировал свои переговоры в Кремле 25 декабря?
5. Почему Наталья Эйсмонт не знает, что все свои новогодние обращения, поздравления и т.д. Лукашенко всегда записывает заранее- за пару месяцев, недель, как минимум?

27 декабря, Москва, Кремль.
Администрация Президента Беларуси и Администрация Президента России заключили меморандум о сотрудничестве.
Подписание документа состоялось во время визита Натальи Кочановой в Кремль.
солнце

Книги Ивана Солоневича, Бориса Солоневича, Тамары Солоневич, Юрия Солоневича


Братья Солоневичи и их матушка Юлия Викентьевна, урожденная Ярушевич (ум. 1915)
Иван (1891- 24 апреля 1953, Монтевидео, Уругвай)
Всеволод(1895- 1920) воевал в Армии Врангеля, служил комендором на линкоре «Генерал Алексеев»
Борис(1898- 24 февраля 1989) Глен-Коув, Лонг-Айленд, США

солоневичи


Отец  Лукьян Михайлович Солоневич (1866-1938 расстрелян)

Лукьян Михайлович Солоневич (1866-1938)

Краткая биография и фотоальбом
Collapse )
Иван Солоневич - Народная монархия.pdf 2239 KB
Иван Солоневич - Две силы.epub 906 KB
Иван Солоневич - Великая фальшивка Февраля.epub 273 KB
Тамара Солоневич - Записки советской переводчицы.htm 536 KB
Тамара Солоневич - Записки советской переводчицы.fb2 568 KB
Тамара Солоневич - Три года в берлинском торгпредстве.doc
Перевел эту книгу в формат .pdf, если у кого есть яндекс диск- то могу закачать.
Иван Солоневич - Цареубийцы.fb2 34 KB
Иван Солоневич - Памир.djvu 5621 KB
Иван Солоневич - Цареубийцы.epub 299 KB
Борис Солоневич - Женщина с винтовкой.pdf 2738 KB
Тамара Солоневич - Записки советской переводчицы.htm.zip 157 KB
Иван Солоневич - Диктатура сволочи.epub 237 KB
Борис Солоневич - Молодежь и ГПУ.epub 637 KB
Иван Солоневич - Россия в концлагере.pdf 3871 KB
Павел Богданович - Полтавская виктория.pdf 2248 KB
Юрий Солоневич - Повесть о 22-х несчастьях.doc 1201 KB
Н. Потоцкий - Павел Первый.epub 240 KB
Юрий Солоневич - Повесть о 22-х несчастьях.epub 273 KB
Иван Солоневич - Россия в концлагере.epub 1075 KB
Иван Солоневич - Диктатура импотентов.epub 225 KB
Что говорит Иван Солоневич.pdf 1826 KB
Тамара Солоневич - Записки советской переводчицы.epub 355 KB
Иван Солоневич - Хозяева (русская сказка).doc 443 KB
Иван Солоневич - Диктатура слоя.pdf 7961 KB
Борис Солоневич - Рука адмирала.pdf 1293 KB
Иван Солоневич - Роман во Дворце Труда.pdf 3836 KB
Иван Солоневич - Хозяева (русская сказка).epub 1961 KB
Иван Солоневич - Цареубийцы.epub 299 KB

Последний рыцарь Империи ( честно говоря, хреновейший фильм, саботажный)

солнце

Я И БАЛ

вчера в 18:35, просмотров: 15917
Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев заявил вечером в пятницу, что подписал распоряжение о создании рабочей группы России и Белоруссии по интеграции.
По словам Медведева, со стороны России группу возглавит министр экономического развития Максим Орешкин.
Медведев добавил, что в рабочую группу войдут не только представители всех правительственных ведомств,
но и Госдумы, Совфеда, Счетной палаты.
Напомним, что на 29 декабря в Москве намечена вторая встреча президентов России Владимира Путина и экс-президента Белоруссии Александра Лукашенко.

Карты Таро: На воре горит шапка, Король уходит под землю, Цирк гасит огни
Пламенеюшчая Готика: карета превращается- в тыкву, дворец- в хлев, тесла- в джили.

на воре шапка горит
солнце

Солоневич о белорусских сепаратистах

Тема сепаратизма всегда волновала Солоневича.
Он видел, как в годы Второй мировой войны националисты-сепаратисты получили, не без помощи германских нацистов, второе дыхание.
Он не мог не замечать попыток стран западного блока также использовать самостийников для раскола и развала России.
В статье «О сепаратных виселицах» Солоневич писал:
«Я — стопроцентный белорус… Наших собственных белорусских самостийников я знаю как облупленных.
Вся эта самостийность не есть ни убеждения, ни любовь к родному краю — это есть несколько особый комплекс неполноценности: довольно большие вожделения и весьма малая потенция: на рубль амбиции и на грош амуниции».
Решение национального вопроса в России Солоневич видел в тех же теоретических рамках, что и до войны.
Оно было изложено в «Тезисах народно-имперского движения»:
«Российская империя есть наш общий дом, имеющий нашу общую крышу и общие внешние стены. Но в пределах этого дома — каждая народность имеет свою собственную квартиру, в которой она может устраиваться, как ей будет угодно — с некоторыми, однако, условиями: не поджигать общего дома и не устраивать в своей собственной квартире складов взрывчатых веществ, воровских притонов или нарушения общественной тишины и спокойствия.
Каждый человек Империи может говорить, писать, учиться и самоуправляться на каком ему угодно языке. Может знать общегосударственный язык, но имеет полное право и не знать. Может вводить в свою школу этот язык — но имеет право и не вводить. Однако: язык правительства, армии, транспорта, связи, полиции и пр. — должен быть языком общегосударственным. Словом — никто никого не заставляет любить русский язык. Не любишь — не надо, — тебе же будет хуже. Никакого нового изобретения тут нет. За некоторыми исключениями на Руси так и было».
Collapse )
солнце

Жиды в торгпредствах СССР

Комната 155. Стучу.
Ответа нет. Вхожу.
Небольшая комната чисто канцелярского типа.
Посредине — два стола.
За одним — еврейка Иоффе, за другим — еврей... Сергеев.
Да, да, именно Сергеев.
В Москве как-то у меня был такой случай, что я должна была повидать одного из членов ВЦСПС. Мне сказали:
— Спросите Ивана Ивановича Иванова.
Оказался самый обыкновенный еврей.
Это не анекдот. Одно только непонятно: зачем ев­реям теперь, при советском режиме,
менять фамилии и подделываться под русских?
Ведь в принципе в СССР все нации равны


Недели через две меня вдруг, совершенно неожиданно, перебросили в Электроимпорт,
в отдел силовых установок. Опять пришлось привыкать к новым специальным терминам.

Как и в Текстильимпорте, меня поразило здесь подавляющее количество служащих евреев.
Как заведующий нашим отделом, так и инженеры, а с ними и секретарша принадлежали почти сплошь к избранному племени.
Вообще, должна сказать, что, как это ни трагично, внешняя торговля Советского Союза руководится и представляется заграницей почти исключительно евреями.

Я констатирую факт вовсе не с антисемитской точки зрения.
Но я думаю, что каждому русскому становится обидно, если он на самых представительских местах видит не своих русских — русых, белокурых или каштанововолосых, но славянского типа, благообразных людей, — а курчавых брюнетов с ярко выраженным семитическим профилем и ушами.
И каждому приходит в голову один и тот же чрезвычайно простой и ясный вопрос: неужели из ста миллионов великороссов и белоруссов советская власть не находит достаточно представительных и знающих языки людей, которые с гордостью и достоинством могли бы заграницей вести переговоры с иностранцами и совершать с ними сделки от лица России, хотя бы и советской?
А между тем, это так.
Я утверждаю и знаю, что меня поддержат все русские, служившие и служащие в советских учреждениях заграницей, что минимум 80 процентов работников торгпредств являются евреями.

Я пыталась много раз найти объяснение этому факту и думаю, что это является следствием
извечного стремления евреев к наиболее выгодным должностям и спайкой,
которая в суматошливости и хаосе советского бедлама сказывается особенно сильно и помогает Якову Израилевичу
вытаскивать своего двоюродного племянника Арона Евсеевича, а Розочке протежировать Ривочке.
Недавно мы получили письмо из Траансваля, в котором один из читателей жаловался на  то, что тамошние англичане считают русских евреями и спрашивают, почему мы, русские,  едим свинину.
Как известно, в германских университетах до войны училось большое число подданных Российской Империи.
Подавляющее большинство их были евреи.
В виду того, что они называли себя русскими, немцы сперва их таковыми и считали.
Однако, скоро они поняли, в чем дело, и даже был пущен в обращение термин «Sogenannte Russen»("Так называемый русский").
История повторяется до поразительности.
И если парижские  хозяйки конца прошлого и начала нынешнего столетия считали, что тип русского — это курчавые черные волосы и нос с горбинкой, а характер — самоуверенный и нахальный, то коммерсанты всех стран, посещающие ныне советские торгпредства, разводят руками и спрашивают недоумевающе:
— Скажите, почему это у русских так много общего с евреями?
Такой же нос, такая же лапчатая поступь, такой же самодовольный вид.
И они, повторяю, правы. В бытность мою в Бюро Информации я имела ежедневно перед  собой, на моем письменном столе, под стеклянной пластинкой, печатный список всех отделов торгпредства с фамилиями и телефонами заведующих отделами и инженеров.
И изо дня в день мое русское самолюбие оскорблялось этими бесконечными Рубинчиками, Цукерманами, Гольдштейнами и Гурвичами, которыми пестрил список.
Мне очень жаль, что я тогда не сняла для себя и для настоящих очерков копии.
Это служило бы наилучшим доказательством моего беспристрастного свидетельства.
В работе торгпредств евреи почти всегда выдвигаются на первые места.
Но это отчасти можно объяснить тем, что они все же понятливее и сметливее тех русских выдвиженцев,
которых советская власть изредка насылает на торгпредство, как тучу саранчи, и которые, по моему глубокому убеждению,
присылаются заграницу только для того, чтобы лишний раз кому-то доказать:
— Вот вам ваши русские! Видите — какие дуботолки!
Русские же культурные силы соввласть заграницу почти не посылает.
 Хочу сказать, что в Советской России имеется еще достаточное количество русских — образованных,
представительных и знающих языки, и что нам вовсе на надо выбирать только между недоумками и евреями.
Как бы то ни было, еврейское засилие было налицо, и мы, немногие русские, чувствовали себя в каком-то вражеском окружении,
так как почти каждый еврей — хотя бы советская власть и лишила его торговли или его места на бирже —
все же в душе является марксистом.
У евреев нет родины, и они ненавидели наш царский режим,
как ненавидят теперь Гитлера и национал-социализм.
Они ненавидят всякие разговоры о родине вообще.
Чтобы не ходить далеко за примером, укажу на в высшей степени показательный факт.
Книга моего мужа, И. Л. Солоневича, «Россия в концлагере» не является антисемитской, но ярко антибольшевицкой, а главное, книгой националистической.
Сотни друзей пишут нам из Америки, что хорошо было бы ее издать на английском языке,
что спрос на такие книги сейчас в Соединенных Штатах большой

И что же мы видим.
Друзья наши хлопочут об издании этой книги.
Ездят из издательства в издательство.
Всюду кислый ответ.
Ибо в американских издательствах на 90 процентов сидят все те же евреи.
И даже в концерне газетного короля Херста, на которого, в частности, мы — русское зарубежье — смотрим с некоторым уважением и надеждой за его антибольшевицкое направление, держат у себя лектором по русских изданиям — Дона Исаака Левина.

Когда еще два года тому назад Левину была передана указанная выше книга с просьбой протолкнуть ее на американский рынок, он отказался под предлогом того, что американский рынок насыщен такого рода литературой.
Теперь этот Дон-Левин, еврей из Одессы, тоже никакого содействия этой книге не оказывает, но она все же выйдет в другом издательстве.
А в американских газетных кругах считается антибольшевиком.
Весь секрет в том, что в душе он все же остался марксистом и противником всего национального у других народов.
Это у евреев, по-видимому, неизличимая болезнь.


Тамара Солоневич "ТРИ ГОДА В БЕРЛИНСКОМ ТОРГПРЕДСТВЕ"
Издательство «Голос России» София — 1938
---
На самом деле- 98% процентов были жидами.
И плохо Тамара Солоневич читала книги своего дяди Алексея Семеновича Шмакова, специалиста по жидам- в прямом смысле этого слова.
солнце

Страховая медицина в торгпредствах СССР

Как известно, фонды советского соцстраха образуются из процентных отчислений от  зарплаты, вносимых самим государством.
Само собою разумеется, что так как заграницей зарплата служащим выплачивается в иностранной валюте,
— то и соцстрах получает пропорционально несравненно большие отчисления, чем внутри СССР.

Образуется очень аппетитный общественный пирог, к которому в первую голову протягивают лапы те, кто держит в этих же лапах власть.
Советская власть старается, как правило, использовать фонды соцстраха прежде всего для своих коммунистов, на остальное население ей более или менее плевать.
Коммунисты же, в свою очередь, не рассматривают эти фонды,
как достояние всего народа, с которым надо обращаться бережно, а действуют нахрапом: хватай кто что может! Не жалей казенного добра!
Таким образом, коммунисты снимают сливки соцстраха,
а беспартийным остаются только рожки да ножки.
Беспартийных, внушающих подозрения в болезненности, вообще даже и не командируют заграницу,
тогда как служащие коммунисты — почти все, как на подбор, либо больны какой-нибудь серьезной болезнью, либо являются
полными калеками.

Когда я приехала в Берлин, в маленькой каморке в передней торгпредства сидел чекист (фамилию забыла), у которого были парализованы обе ноги, так что он передвигался с большим трудом при помощи костылей.
Немного позже юрисконсультом торгпредства был тоже полный калека.
Командировки больных коммунистов на заграничную работу объясняются в большей степени тем,
что за них почти всегда работают беспартийные.
Значит, для дела большого ущерба быть не может, а партии необходимо подлечить заграницей своих заслуженных членов.
Здорового партийца можно встретить очень редко.
Большинство из них замотано всякими партийными, общественными и другими нагрузками;
что же касается чекистов, то у них почти у всех поголовно истрепаны нервы.
Среди них очень много кокаинистов, морфинистов, алкоголиков.
Это, впрочем, совсем не удивительно, если принять во внимание род их деятельности


Кроме того, на работе соцстраха сказывается и непомерно высокий процент служащих евреев,
которые, как известно, особым здоровьем похвалиться не могут.
Среди них особенно много туберкулезных.
За последние годы в Советской России замечается большое количество смешанных браков, и дети от этих браков,
где отец — еврей, а мать — русская или наоборот, оставляют желать лучшего: истерики, дегенераты, эпилептики и даже паралитики.
И вот, командируется такая семья в Германию.
Как только приезжают, начинают лечить своего ребенка.
Часто болезнь неизлечима, но делаются самые разнообразные попытки, стоящие огромных денег.
И опять-таки в большинстве эти евреи — крупные советские сановники и пользуются всеми благами соцстраха.
Как сейчас помню один случай. Я зачем-то зашла в амбулаторию. На одном из стульев сидела прилично одетая женщина и держала на руках прехорошенькую девочку. Лицо  этой девочки и сейчас стоит передо мной, как живое: синие глазенки, ровные, точно нарисованные, бровки, алый ротик. Сначала я ничего не заметила, но через секунду девочка вся как-то сжалась, личико ее сморщилось, как бы от нестерпимой боли, а правая ручонка стала лихорадочно скрести лицо. Мать с силой удерживала ее руку. Потом опять наступило спокойствие, но через минуты две судорога повторилась.
Оказывается, у девочки паралич каких-то нервов: ей уже два года, но она не ходит, не  говорит, ничего не понимает и не соображает,
-147- и каждые две минуты ее тельце сотрясает эта ужасная судорога. Ее непрерывно нужно
держать на руках, так как она раздирает себе в кровь лицо и может повредить себе глаза,  ее надо кормить из соски, и только в те немногие часы, когда она засыпает, мать может немного отдохнуть. И при этом, такие прекрасные синие глаза и такая приветливая  улыбка, что трудно поверить в эту страшную болезнь крови. Мать — русская, отец —  еврей, занимает крупный пост.
Я встретила эту мать через несколько месяцев Ее высохшее, измученное лицо без слов говорило о переживаемых страданиях. Я спросила: «Ну, а как ваша девочка?»
— Здесь в санатории лежит, но ничего не помогает. Теперь везем в Париж, говорят,  там есть специалисты…
Глаза ее выражали надежду, но я потом спросила у знакомой докторши, которая временно замещала Зелтынь, что она думает об этом случае.
— Никакой надежды, но родители цепляются за соломинку, — ответила она.

Конечно, в русских деревнях, наверное, встречается много несчастных, больных детей.
Их никто не везет заграницу и никто не считает нужным тратить на неизлечимые случаи
столь дорого достающейся русскому народу драгоценной валюты.
Наоборот, у мужика отбирают последнюю птицу, свинью, кожу, яйца, вывозят их заграницу,
а из вырученной валюты отчисляют проценты в фонд соцстраха.
На фонды же эти долечиваются партийные и чекистские сифилитики, калеки и чахоточные,
часто безнадежно больные, целой массой прущие заграницу на легкие для них хлеба
В первые годы моего пребывания в Берлине больные служащие торгпредства могли
лечиться у какого угодно частного врача или дантиста, и соцстрах оплачивал их счета.
При этом, от Зелтынь зависело — подписать ли тот или иной счет или не подписать.
И тут  играли огромную роль и связь, и протекция, и положение самого служащего.
Приходит, например, товарищ Подольский*) и говорит:
— Слушай, Зелтынь, мне надо золотые коронки вставить, заплатишь?
— Ну, конечно, что за вопрос! Сколько?
— Да пустяки, что тут — каких-нибудь 800 марок. Видишь ли, оказалось, что для коронок нужно еще и мост.
— Ладно, Подольский, для тебя можно.
И ловким движением Зелтынь подмахивает счет известного дантиста.
Или приедет заведующий Пушэкспортом из Лейпцига.
От него ведь так много зависит! Он может отобрать самые лучшие каракулевые шкурки
или серебристую лисицу из мехов, присланных для лейпцигского аукциона*).
Ну как не порадеть родному человечку?
— Здорово, Зелтынь, знаешь у моей жены что-то в груди неладно,
сделали рентгеновские снимки, теперь надо лечить, но каждый сеанс будет стоить по 50 марок. Как ты думаешь?
Если в амбулатории в данный момент ждет кто-нибудь из беспартийных, Зелтынь подмигнет глазом и скажет:
— Ну, знаешь, это немного дороговато...
Однако, в окончательной версии Зелтынь, конечно, подписывала все такие счета. И в  санатории посылала.
Например, такая сценка:
— Товарищ Бродзский, ты что-то плохо выглядишь, тебе надо отдохнуть.
Не хочешь ли в санаторий поехать? Есть такой в Нейенарр, чудесный.
Бродзский был, как я уже говорила, сравнительно новичком по части большевицкого бедлама и поэтому еще стеснялся:
— Ну, как же я поеду, ведь это очень дорого стоит.
Но Зелтынь, как демон-искуситель, уговаривает:
— Да что ты, Бродзский, если мы таких ценных работников, как ты, беречь не будем, так что же будет?
Сам знаешь, пролетариат своих героев ценит. Поезжай.
И едет Бродзский на шесть недель в Нейенарр, жалованье его остается нетронутым — все оплачивает соцстрах: и дорогу туда и обратно, и санаторий, и лечение.
А беспартийному остаются рожки да ножки.
Я не могла бы говорить об этом с такой уверенностью, если бы не испытала этого на себе.
Серьезно заболев, я принуждена  была лечь в клинику, где день обходился не тридцать, а всего десять марок.
Половина моего там пребывания ушла в страшной трепке нервов, так как соцстрах отказался за меня платить,
а мне уже не хватало жалованья, в виду больших расходов на врачебную помощь.
Юра должен был бегать в торгпредство с моими записками и, в конце концов, Зелтынь заплатила только половину.
Эго было в высшей степени несправедливо, вызывало у меня слезы возмущения и поднимало температуру, но поделать я ничего не могла.


Аналогичный случай был и с женой кассира Никитина.
У нее была саркома печени. Никитин пролечил массу денег, с большими скандалами ему удалось вернуть некоторую
асть этих расходов, но под конец все же пришлось перевезти жену в университетскую клинику,
а затем в клинику der Grauen Schwester в Тельтпельгофе, где содержание стоило дешево,
но где она лежала в общей палате и уход был хуже.
Если бы это была жена чекиста или партийца, ее положили бы в лучшую клинику и дали бы
такие возможности  лечения, что она, может быть, не умерла бы так скоро.
К концу 1929 года торгпредский соцстрах окончательно обанкротился, так как истратил не только то, что ему полагалось, но и залез в крупные долги. Касса была пуста. Докторшу Зелтынь откомандировали в Москву, туда же поехали и двое соцстраховских служащих, ибо отчетность у них оказалась совершенно запутанной, и в результате один из них сел в ГПУ.
В торгпредстве же началось междуцарствие.
Не было врача и не было известно, как  дальше будет с соцстрахом и с амбулаторией.
Положение заболевавших было поистине критическим, так как медицинская помощь в Германии очень дорога.
Затем пришло соломоново решение из Москвы: договориться с какой-нибудь... германской страховой кассой
и застраховать всех торгпредских и полпредских служащих в этой кассе.
Условия были ничуть не хуже советских, только приходилось ждать полгода с момента подписания полиса.
Но для нас, беспартийных, было лучше, так как теперь мы могли лечиться на равных началах с партийцами.

Тамара Солоневич "ТРИ ГОДА В БЕРЛИНСКОМ ТОРГПРЕДСТВЕ"
Издательство «Голос России» София — 1938
солнце

Штирлицеведение

В те годы Берлин был центром советской деятельности для всей Европы не только символически, но и официально.
В нем сосредотачивались как торговые, так и политические нити плетущейся Коминтерном паутины.
Дипкурьеры отправлялись в Москву с целыми сундуками донесений и зашифрованных сведений и возвращались с
такими же сундуками инструкций по всем отраслям коминтерновского и наркомторговского аппаратов.

Штат торгпредства явно был неестественно разбухшим, ибо создавались специальные синекуры для тайных агентов коминтерна и для просто шпионов. Под видом инженеров, техников, приемщиков по Германии и по остальным странам Европы, расползалась целая армия политических и экономических шпионов и агитаторов.

Мне, находившейся по роду службы в центре торгпредской жизни и обязанной знать о новых сотрудниках, равно как и о всех тех, кто откомандировывался в СССР или в другие страны, было особенно заметно непрерывное движение «людей из Москвы» на Запад.

С зимы 1930 года началось сворачивание торгпредских функций и перенос всей бухгалтерии в Москву.
Если раньше все договоры заключались и подписывались в Берлине, теперь стало известным, что скоро придется иностранцам ездить в Москву для подписания этих договоров, что в действительности и было полностью реализовано к 1932-33-му году.

Очевидно, у большевиков были, кроме того, кое-какие сведения о надвигающемся триумфе Адольфа Гитлера и национал-социализма,
так что к 1933-му году в берлинском торгпредстве из полутора тысяч служащих осталась лишь жалкая горсточка, которая, как я уже говорила в начале этих очерков, принуждена была оставить великолепное, столь импонировавшее иностранцам, здание на Линденштрассе и перебраться на Литценбургенштрассе в неизмеримо более скромное помещение.

К 1933-му году весь центр европейской акции большевиков был перенесем в Париж.
Целые отделы торгпредства были свернуты и переправлены в Москву, даже такой трудный для транспортирования отдел,
каким был Голлеритный, отправился туда же.
Этот отдел, названный по имени изобретателя  поистине чудесных статистических машин
Голлерита, считался тоже секретным и вход туда посторонним лицам строго запрещался.


Если сейчас правая французская печать то и дело жалуется на то, что Париж становится мало по малу «советской колонией»,
и не видит никакого выхода из этого, то людям,  жившим в Берлине в 1930-31-32 годах, — становится как-то смешно.
Ибо советская власть и Коминтерн — до самого прихода Гитлера к власти — рассматривали Германию вообще,
а Берлин — в частности, своим Hinterland’ом.
Еще бы было им не считать?
Ведь КПГ — коммунистическая партия Германии — насчитывала к тому времени около 400.000 членов,
а за Тельмана было подано почти 6.000.000 голосов.
Уличные коммунистические демонстрации собирали в Лустгартене до 100.000 участников,
и коммунисты открыто и почти безнаказанно убивали на улицах и в пивнушках своих политических врагов.
Большевики были так уверены в Германии, что в самом центре Берлина сняли на целые десять лет, по договору, трехэтажное здание под клуб советской колонии, причем в этом клубе сформировался и регулярно работал красный пионерский отряд, х
отя официально советчики на это никакого права не имели

Если в СССР клубы являются больше всего символом достижений пролетарской революции, то заграницей клуб советской колонии носит совершенно другой характер. С одной стороны, большевики всеми силами стремятся овладеть не только  р а б о ч и м  временем своих подданных, но и их досугом, а с другой — в такой клуб приглашаются и иностранные коммунисты, и советчикам хочется пустить им пыль в глаза.
Одним словом, на наш берлинский клуб отпускались очень большие деньги, и обставлен он был сравнительно прилично. Внизу был прекрасно оборудованный гимнастический зал, пионерская комната и стоял большой стол для пинг-понга, которым молодежь особенно увлекалась. Во втором этаже помещался буфет, библиотека и читальня, а также несколько комнат для различных кружков. И. наконец, в третьем этаже был большой зал со сценой и комнаты, в которых помещались духовой и струнный оркестры, составленные, главным образом, из немецких коммунистов, и другой зал, в котором время от времени устраивались те или иные выставки, например, фотографическая и т. п.
В принципе советские служащие должны были проводить все свободные вечера в клубе «Красная Звезда», но на практике туда было трудно заманить кого-либо, особенно в первый год нашего пребывания в Берлине. В то время заведующий клубом, какая-то мрачная личность
совершенно не подходил для этой роли, делом своим не интересовался, и в клубе была зеленая скука.
Единственной приманкой был кинематограф, и этим пользовалась администрация для того, чтобы хоть как-нибудь затянуть туда служащих.
Обычно устраивался кинематографичекий сеанс, а перед ним — часовая или полуторочасовая лекция или просто заседание, на котором приезжий из Москвы оратор делал очередной советский доклад. В виду того, что доклады и в СССС всем до смерти надоели и каждый, едучи заграницу, полагал, что хоть там-то он отдохнет от набивших оскомину трафаретных фраз, выкриков и призывов, — без кино на такой доклад трудно было заманить хоть кого-нибудь. И кино спасало положение.
Звуковое кино в СССР тогда еще не было известно, хотя заграницей уже начинало  входить в моду. В клубе пускались фильмы только советского производства, причем представительство Госкино в Берлине, подготавливая их для Германии, вырезывало советские надписи, и уже в таком куцем виде фильм поступал на один вечер в наш клуб. Зрителям приходилось самим догадываться, в чем, собственно, дело. Позже, когда в истории берлинского клуба настала блестящая эра Мачерета, этот жовиальный и энергичный человек зачастую жертвовал собой для блага зрителей и брался читать надписи вслух, по либретто. Но тут происходили такие потешные инциденты,  что весь зал прыскал от смеха в самых трагических местах, а в комических — ни у кого не было охоты смеяться. Ибо пока, бывало, Мачерет разберет впотьмах ту или иную надпись, особенно, если она бывала длинной, то действие на экране уйдет далеко вперед. Например: на экране — любовная сцена, в этот момент вбегает разъяренный муж и что-то яростно кричит. Мачерет же все еще комментирует любовную сцену и нежно рокочущим баском воркует:
— Моя дорогая, мое сокровище, скажи одно только слово, и я буду вечно твоим.
А на экране муж уже ломает стулья о голову несчастного любовника.
Или, помню, давали как-то советскую кинохронику, причем, так как тогда колхозы как раз начали сильно входить в моду, публике представляли колхозных героев — доярок и коров. Сидевший вплотную к экрану и потому не видевший фильма,
Мачерет в этот вечер особенно запаздывал, так что в конце концов, вышло так, что доярка дает двенадцать
литров молока в сутки, а корова — это ударница, делающая честь советской стране, избраная делегаткой на какой-то съезд.
Легко представить себе рев восторга, встречавший такие комментарии.
Наконец, Мачерет махал рукой и уходил за кулисы.
А диалоги действующих в фильме лиц оставались для нас, зрителей, навсегда загадкой.
Мачерет сменил первого заведующего, который немилосердно проворовался и был спешно откомандирован в Москву.
Небольшого роста, кругленький и добродушный, человек этот обладал царственным дарованием Юмора, с большой буквы.
Достаточно ему было появиться  на сцене и сказать несколько слов, как зал уже радостно ржал в ответ, все сразу веселели, морщины разглаживались, Мачерет был в Москве режиссером какой-то труппы, и не знаю, какими правдами или неправдами ему удалось получить это, словно для него созданное, место заведующего клубом «Красная Звезда».
С Мачеретом клубная жизнь оживилась, начались любительские постановки в стиле  Синей Блузы, причем Мачерет сам сочинял злободневные пьесы в стихах, полные добродушной иронии с намеками на торгпредских служащих. Мачерет работал действительно не за страх, а за совесть. Если вечерами он должен был неотлучно пребывать в клубе, то целыми днями он носился по торгпредству, стараясь поймать то одного, то другого члена правления клуба, чтобы выпросить у него то разрешение, то личную помощь. Он никогда не выходил из себя, несмотря на то, что с ним иногда обращались совершенно по-хамски, заставляя его ожидать по три часа в коридоре, пока нужное ему административное лицо освободится. Нужно добавить, что у Мачерета было еще одно незаменимое свойство — он удивительно умел уговаривать людей. Из этого  свойства и вытекал его успех во всех начинаниях. Правда, только по первоначалу. Через год на Мачерета стали косо поглядывать, а через год и два месяца он тихо и незаметно исчез с берлинского горизонта, и на его месте в клубе появилась новая мрачная фигура какого-то бывшего чекиста.
Клуб зачах.

Тамара Солоневич "ТРИ ГОДА В БЕРЛИНСКОМ ТОРГПРЕДСТВЕ"
Издательство «Голос России» София — 1938