December 27th, 2018

солнце

Старый каракалпак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков.

Двести тысяч четыреста восемьдесят пять лун тому назад молодая, быстроногая, как джейран (горный баран),
жена хана красавица Сумбурун горячо полюбила молодого нукера Ай- Булака.
Велико было горе старого хана, когда он узнал об измене горячо любимой жены.
Старик двенадцать лун возносил молитвы, а потом со слезами на глазах запечатал красавицу в бочку и, привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джасасын (18 кило),  бросил драгоценную ношу в горное озеро.

С тех пор озеро и получило свое имя - Иссык-Куль, что значит "Сердце красавицы склонно к измене"


Вот, собственно, все фаши "фэнтези" и  вся ваша "Битва престолов" в  одном абзаце гениального автора.
Как после этого можно писать какую-то многотомную фентези и не киснуть от смеха, поминая каракалпака Ухум Бухеева?
Который, собственно, является нарочно исковерканным Угрюм Бурчеевым Салтыкова-Щедрина.
солнце

Европа Полиглота, карты .пдф


карта языков2

сам .ПДФ- там можно увеличить и лучше посмотреть


Europa Polyglotta, Linguarum Genealogiam exhibens,
una cum Literis, scribendique modis, omnium gentium ;
Asia Polyglotta, Linguarum Genealogiam cum Literis, scribundique Modis exhibens ;
Africa Polyglotta Scribendi Modos Gentium exhibens ;
America cum Supplementis
солнце

10 рублей СССР

10 руб 1

10 руб 2


Только советские Десятки были обеспечены золотом,
их по предьявлении за рубежом в банках можно было обменять на золотое обеспечение.
Поэтому всех граждан СССР при выезде за рубеж- и в Болгарию и соцстраны трясли на  предмет провоза именно ДЕСЯТИРУБЛЕВЫХ банкнот.
На нос разрешали провезти только 3 десятки- 30 рублей.


Я помню ездил с родителями  в Болгарию в 1982 году, и маманю в поезде таможенница трясла до трусов, так  как надеялась найти
тщательно спрятанную контрабанду десяток.
Меня выперли в коридор и дверь закрыли в купе.


Маманя потом рассказала, что она сообщила проводнице - "работает в режимном НИИ и любит свою работу и дорожит ею,
поэтому контрабанды у нее не найдут."
Но таможенница все равно обшмонала.
Помню, что все это было очень унизительно для мамани, которая всегда была отличницей, спортсменкой и комсомолкой.
Но она не плакала при мне, крепилась.
Вообще, дети войны - они очень стойкие оловянные солдатики, не то, что мы- дети брежневского декаданса.
солнце

Тамара Солоневич "Записки советской переводчицы"

книга "Записки советской переводчицы"
Читайте и все поймете про междунароные профсоюзы, интернационал, Внешэкономбанк, торговлю ресурсами страны и рабовладельчество.

«Общество Друзей Советского Союза» почти во всех крупных странах мира. Это общество работает, в противовес «обществам культурной связи с СССР», исключительно среди рабочих и служащих. В каждой стране есть бюро общества, секретарь которого обычно коммунист. Раз в год или в два года все эти секретари съезжаются в Москву, где они делают доклады с мест и где ответственная работница Коминтерна Гопнер дает им наставления относительно их последующей работы. "


Нет, не жидовка.
Тамара Владимировна Воскресенская, преподавательница французского языка,
дочь полковника В. И. Воскресенского

Тамара Владимировна Воскресенская с родителями в Одессе

тамара владимировна воскресенская с родителями



племянница адвоката и журналиста А. С. Шмакова, истца по "делу Бейлиса"- умнейшего человека.

На основании решения Головинского районного суда города Москвы от 18.03.2015 книга А. С. Шмакова «Евреи в истории»,
изданная в Москве в 2011 году, была внесена в Федеральный список экстремистских материалов под № 2931.
На основании решения Басманного районного суда города Москвы от 14.12.2015 книга Шмакова А. С. «Международное тайное правительство», изданная в Москве в 2013 году, была внесена в Федеральный список экстремистских материалов под № 4183.


А.С Шмаков "Свобода и евреи"
А.С Шмаков "Гомельское дело"
ПРЕДИСЛОВИЕ
ВВЕДЕНИЕ
ЕВРЕЙСКИЙ СВОД ЗАКОНОВ
ШУЛХАН-АРУХ
Примечания

Жена русского монархиста из Белоруссии - Солоневича Ивана Лукьяновича (фотоальбом)
который отказался сотрудничать с фашистами и у которого сложилось неприглядное впечатление от Власова.
Он никогда не боролся против русских (как, впрочем, и "против жидов")- его отец Иван Лукьянович привил ему стойкое отрицание
к терроризму и насилию.
Видимо, Солоневич не читал книг дяди своей жены Тамары.

А вот тот камертон, который заставил его сражаться словом против коминтерна

В качестве корреспондента газеты он встречался с большевиком Д. З. Мануильским, в разговоре с которым высказал мысль о том, что большевизм обречён по причине отсутствия сочувствия масс, на что Мануильский ответил: «… да на какого же нам чёрта сочувствие масс? Нам нужен аппарат власти. И он у нас будет. А сочувствие масс? В конечном счёте — наплевать нам на сочувствие масс». - привет, Путин и Мендель!


 Тамара и Иван Солоневичи за шахматами
иван и тамара солоневич за шахматами

Солоневичи в Москве 1920

солоневичи 1920

Как ни странно, Солоневич не был жидоненавистником, хотя жиды еще до революции нападали на его типографию.
Очевидно, сказалась жизнь и детство в черте оседлости- Гродно, Минске и Вильно- он считал жидов обычными людьми, пригляделся к бесовским харям на улицах.

Человек, которого литературно обкрадывал Солженицын.
Причем, Солженицын, воруя чужие тексты и перекраивая их, лил помои на Николая Второго,
чего настоящий народный монархист Иван Лукьянович никогда не делал.
Непонятно, как могут современные монархисты кадить фимиам СоЛжиНицыну.

Удивляет количество агентов НКВД, которыми кишела вся Европа, преследуя семью Солоневичей.
Но теперь, когда я знаю, что на самом деле такое проект банковского интернационала-СССР- теперь меня это не удивляет.
Жидовский терроризм, которым и тогда и сейчас занимаются банкстеры, убил Тамару Солоневич.
Посылка со взрывчаткой- методы не меняются. уже более  сотни лет.

Редакция газеты "Голос России", София  3 февраля 1938 года.
Тамара погибла при этом взрыве.

Редакция газеты «Голос России» после взрывСофия3 февраля 1938 года
солнце

Банда Коминтерна

Коминтерн!
Во всех уголках мира известно это слово.

Кажется нет организации, которая была бы окружена такой тайной и наделена такой легендарной вездесущностью.
В Индии ли, в Уругвае, или в Японии — каждая забастовка и каждое восстание объясняются работой агентов Коминтерна. В самом СССР Коминтерн окружен еще большей таинственностью, чем его агенты за границей.

Пять лет спустя мне пришлось, вследствие особых обстоятельств, о которых я расскажу в другом месте, присутствовать на одном из заседаний английской секции Коминтерна.
Проникнуть туда очень трудно.
Вы входите в комендатуру, за решеткой сидит человек, посетители толпятся перед этой решеткой, все они по очереди заявляют, что хотят к такому или к такому то лицу.

Человек сносится по телефону с указанным лицом, затем соединяет вас с ним.
Тут обман невозможен, работник Коминтерна должен либо знать вас лично и узнать ваш голос,
либо вы должны иметь записку или рекомендацию.
Иначе вас в самое здание Коминтерна не впустят.
Всюду вооруженная охрана.
Если вас решили пропустить, вас сопровождает такой же вооруженный солдат.
При этом вы получаете пропуск, который вы должны вернуть при выходе.
Думаю, что труднее проникнуть только в ГПУ.


Collapse )
солнце

Ценность подписи

Если вам попадутся в руки советские газеты того времени, т. е. с 1925 приблизительно по 1929 год, вы прочтете в номерах, следующих за первомайскими и октябрьскими торжествами, длиннейшие резолюции то одной, то другой иностранной рабочей делегации, покидающей пределы СССР. Мне всегда было странно читать их.

Текст их обычно похож, как две капли воды, на текст следующей или предыдущей делегации.
Везде говорится о том, что, покидая страну победившего пролетариата, делегация уносит самые светлые впечатления о виденном и слышанном. Что условия труда, социального страхования, зарплаты, несравненно улучшились по сравнению с царским временем, что советская власть ведет русский народ к прогрессу, что постановка детских ясель, детских садов и просветительных учреждений не оставляет желать лучшего и пр.
Делегаты благодарят за радушный прием и обещают рассказать в капиталистических странах всю правду о Советском Союзе.
Когда я читала эти резолюции, мне всегда приходил в голову вопрос; для чего это надо,
ведь такая банальная резолюция ни на кого не действует.

Но я многого не понимала.
Оказывается, большевики жиды очень хорошо учитывают самую обычную человеческую честность и на ней играют.
Если тот или иной делегат подпишет свое имя на такой резолюции, он уже считает себя более или менее связанным этой подписью.
У него только в исключительных случаях хватит мужества выступить у себя на родине с докладом, противоречащим, или даже совершенно опровергающим те пункты резолюции, под которыми он подписался.
И на это большевики жиды рассчитывают.
солнце

Техническая рабыня

Международный Комитет Революционных Горняков.
Вхожу.
Два стола и два еврея: Слуцкий и Кушинский.
Слуцкий, разъясняет мне, что ему нужна такая работница, как я, т. е. знающая языки, машинку, стенографию. Ему нужно привести бумаги Комитета в порядок. Комитет существует с 1921 г., но служащих в нем, кроме самого Слуцкого, до сих пор не было. Есть большой архив писем и протоколов заседаний заграничных секций комитета. Их нужно классифицировать по странам, нужно создать картотеку. Комитетом выписываются иностранные журналы по горной промышленности, нужно из этих журналов выбирать все, что касается добычи угля, руды, цветных металлов, роста безработицы среди горняков всех стран, скалы заработной платы, условия труда, коллективные договора…
Я слушаю. Все это так мало мне знакомо, ведь я вообще впервые познакомилась с горняками только два месяца тому назад.
Слуцкий говорит:
— Ничего, товарищ Солоневич, вы человек понятливый, а тут и товарищ Кушинский вам поможет. Мне придется теперь на месяц уехать. Надо, чтобы, когда я вернусь, комитет смог начать работать. Приобретете мебель, канцелярские принадлежности.
— Но ведь я к этой работе не подготовлена.
— Пустяки! Не боги горшки лепят! Теперь только надо согласовать ваше назначение с Горбачевым. Лозовский уже дал распоряжение вас от Гецовой перевести к нам.
— А если она не согласится?
— Это уж наше дело. Да вы, может быть, не хотите работать для мировой революции?
И Слуцкий смотрит на меня иронически-пытливым оком.
Вопрос поставлен ребром.
Я не успеваю, не соображаю, что ответить.
— Нет, нет, я пошутил. Вы ведь будете только технической работницей. Беспартийные делать мировую революцию не могут. И потом мы и спрашивать вас не намерены — хотите вы у нас работать или нет. Мы вас мобилизуем и кончено. Как член профсоюза, вы обязаны подчиниться. А теперь я позвоню Горбачеву.
Слуцкий берет телефонную трубку:
— Цека Горнорабочих? Дайте Горбачева… Горбачев? Слушай, мы решили взять Солоневич в наш комитет. Да, да, конечно, технической работницей. Что? Не согласен? Почему? Пусть зайдет лично? Ладно, сейчас ее пришлю.
У меня екает сердце. Идти к Горбачеву? Зависеть еще раз от Горбачева?
— Товарищ Слуцкий, я вам очень благодарна за то, что вы хотите предоставить мне работу. Но право же, я для нее не подхожу. Посудите сами. Я политически еще так мало подкована, я боюсь, что не справлюсь.
Но моя хитрость не удается. Слуцкий, как говорят в Советской России «заел».
— /Мы/ (он как то особенно подчеркивает это «мы») считаем вас подходящей. Идите к Горбачеву. Ведь вы же не хотите, чтобы вас исключили из профсоюза за неподчинение профсоюзной дисциплине.
Еще бы я этого хотела!
Иду к Горбачеву. Что значит лишнее унижение для советского человека? Он и без того унижен, пришиблен, раздавлен так, как ни один гражданин другой страны. Порой сам себе становишься до того противным, что не хочется жить. Оттого-то в советской России царит озлобленное настроение, нервы у всех обнажены, достаточно мелочи, одного слова, толчка, иногда просто взгляда, чтобы тут же на улице, в магазине, в учреждении разыгрался самый гнусный, самый неприличный скандал.
Я шла по лестницам и коридорам и чувствовала себя, как очень часто и раньше, жалкой рабой. В буквальном смысле этого слова. Снова и снова овладевало страстное, безудержное желание бежать от этой проклятой сатанинской власти, которая не дает человеку даже возможности самому выбирать себе работу, которая закабалила стошестидесятимиллионный народ, ограбила его, уничтожила лучших его сынов и с бесконечной наглостью обманывает весь мир, утверждая, что создала царство социализма. Бежать, да, бежать. Пусть заграницей я буду голодать и нуждаться, но я буду чувствовать себя человеком, а не машиной в руках каких то проходимцев.

Вхожу в дверь, на которой гордо красуется:
Президиум.
Огромная комната с ярко начищенным паркетом. В самом конце ее стол, за которым сидит белокурая, гладко причесанная женщина, которая при более близком контакте оказывается латышкой. Это тип старой коммунистки на вид спокойной и простой женщины, на самом же деле самым опасным и безжалостным элементом. Для них, отъевшихся и обюрократившихся, не существует ничего, кроме сухой догмы. Человек, как таковой, никакой роли не играет. Сидят такие коммунистки — землячки в миниатюре — обычно на местах секретарш у главков, реальной работы у них никакой, нужна только «пролетарская бдительность». Часто они заведуют также отделом личного состава какого-нибудь ответственного учреждения и это хуже всего. Об этих представительницах господствующей в России партии мне придется рассказать побольше, но уже в другом месте.
Недобрый, холодный взгляд встречает меня.
— Что вам, товарищ?
— Меня Слуцкий послал к товарищу Горбачеву.
Она берет трубку. Поворачивает голову ко мне.
— Как ваша фамилия?
— Солоневич.
Через минуту я вхожу в смежную с секретарской комнату. Это кабинет секретаря ЦЕКА горнорабочих — Горбачева. Позже мне пришлось видать кабинеты председателей разных центральных комитетов профсоюзов. Те еще шикарнее. Во всяком случае Горбачев сидит там, как министр. Огромная комната, красивая дубовая мебель, шкафы с книгами, географические карты и диаграммы на стенах. Огромный министерский письменный стол, два телефона. Некрупная толстенькая фигурка Горбачева и особенно его тупое лицо со свиными глазками резко дисгармонируют с этим кабинетом.
Он сухо здоровается со мной, даже не протягивает мне руки. Я ищу хоть какого-нибудь выражения торжества в его глазах, но не могу ничего найти. Владеть собой он умеет, это, между прочим, его отличительная черта.
— Что скажете, товарищ Солоневич?
— Товарищ Слуцкий сказал, что вы хотите меня видеть.
— Я вас вовсе не хотел видеть. Слуцкий предполагает взять вас к нам на работу. Но мне думается, что политически вы не совсем подготовлены. Вашей работой с английской делегацией я не вполне доволен.
— А помните, товарищ Горбачев, как вы меня в Горячеводске хвалили, говорили, что я хорошо перевожу.
Горбачев поджимает презрительно губы.
— Да, тогда мне так казалось, теперь же я другого мнения.
Я хватаюсь за соломинку.
— Товарищ Горбачев, я ведь так просто для восстановления истины напомнила об этом. Лично я тоже держусь такого мнения, что эта работа не по мне. Мне, кстати, предлагают службу в одной библиотеке.
Но оказалось, что я неправильно рассчитала. На таких типов, как Горбачев, сопротивление оказывает как рез обратное действие: а, ты не хочешь, так я тебя заставлю.
Он встает и начинает ходить по кабинету.
— Знаете, товарищ Солоневич, вы слишком гордая. Нельзя так. Вы могли бы занять у нас хорошее место, только для этого надо бросить ваши … барские замашки. У нас ведь теперь так все просто делается. Голос Горбачева становится все мягче. Вот он подходит вплотную к моему стулу. Кладет руку на спинку и нагибается ко мне совсем близко. Дыхание его обжигает мне шею, и я с ужасом чувствую, что от него разит водкой.
— Тамара, — говорит он, и это слово звучит так странно из его уст. — Тамара, ведь я к вам всей душой, ведь я вам приятелем хочу быть. Неужели вы этого за всю нашу поездку не заметили? Будете хорошей ко мне, любую должность получите, один поцелуй… — И он пытается запрокинуть мне голову назад.
Оторопев на секунду, я вскакиваю и во мгновение ока оказываюсь возле двери. Вылетаю в секретарскую, в коридор. Бегу сама не зная куда. Рассказать все мужу? Он вспылит, пойдет бить Горбачеву морду, а дальше? Разве можно против «них» бороться прямо? Нет, тысячу раз нет. Что делать… Как быть?
***
Три дня я не показывалась во Дворце Труда. На четвертый день посыльный Профинтерна принес мне официальное извещение, что я назначаюсь на должность референта Международного Комитета Горняков.
Когда я явилась в Комитет, Слуцкий встретил меня словами:
— Ну и битву же мне пришлось вынести из за вас с Горбачевым. Но я к самому Лозовскому пошел. Ничего. А теперь приступайте к работе!
солнце

Жидовское устройство

Хаос в комиссии был невероятный.
Заворачивал всем Гурман.
Невысокий щуплый еврей, лет тридцати пяти, с лысиной, очень подвижной,
очень нахальный, коммунист и спекулянт, проживший много лет в Америке и говорящий хорошо по-английски.
В общем продувной парень.
На мой взгляд, там, где управляет еврей, вообще порядка быть не может, а всегда будет спешка и то, что, на добром одесском жаргоне называется «гармидер».
Блефф и халтура процветали во всю.


Гурман был вечно в бегах, вечно придумывал какие-нибудь жульнические комбинации и операции, всегда старался ухватить что плохо лежит.
Остальные служащие почти ничего целые дни не делали, но атмосфера в комиссии была забавно деловая: шум, гам, беготня, споры из за выеденного яйца.
Секретарша стонет, что она перегружена, хотя о перегрузке в нормальное время, то есть, не в мае и октябре, когда приезжали делегации, не могло быть и речи.
Словом, типичный советский бедлам.
солнце

Штирлицеведение.

«Мисс Бетти» была маленькая, толстенькая русско-американская еврейка лет двадцати шести.
Родители вывезли ее в свое время младенцем в Нью-Йорк, там она выросла где-то, по-видимому, на задворках одного из небоскребов еврейского квартала, вступила в коммунистическую партию и недавно приехала в СССР, соблазнившись, как и многие другие американские безработные, перспективами, столь щедро рекламируемыми пропагандой.

По приезде в Москву, она должна была явиться в Коминтерн, где, как обычно, у нее отобрали американский паспорт.
Как правило, иностранные коммунисты всегда обязаны сдавать свой паспорт в Коминтерн.
Ежели данный коммунист окажется достойным, чтобы его снова выпустили заграницу, то в нужный момент паспорт ему будет возвращен, в противном же случае, как я уже указывала на примере испанца Ибаньеса, коммунист остается в СССР,
паспорт же его, с новой фотографией, выдается какому-нибудь советскому агитатору, который командируется в ту или иную страну на международную работу.
солнце

Солженицын просто брехливая графоманская моська по сравнению с Солоневичем.

Только слово "советской"  у Солоневича все-таки надо везде заменить на "жидовской"
Потому что, когда Сталин смог более-менее повернуть эту мельницу вспять против жидовства, настоящее советское все-таки появилось
после войны, и оно сильно отличалось от того, что Коминтерн называл "советским".
Сам Солоневич, как уже было сказано ранее, не питал к жидам ненависти.
-------



Тема о концлагерях в советской России уже достаточно использована.
Но она была использована преимущественно, как тема «ужасов» и как тема личных переживаний людей, попавших в концлагерь более или менее безвинно.
Меня концлагерь интересует не как территория «ужасов», не как место страданий и гибели миллионных масс, в том числе и не как фон моих личных переживаний, каковы бы они ни были.
Я не пишу сентиментального романа и не собираюсь вызвать в читателе чувства симпатии или сожаления.
Дело не в сожалении, а в понимании.
И вот именно здесь, в концлагере, легче и проще всего понять основное содержание и основные «правила» той борьбы, которая ведется на пространстве всей социалистической республики.
Я хочу предупредить читателя: ничем существенным лагерь от «воли» не отличается.
В лагере если и хуже, чем на воле, то очень уж не на много – конечно для основных масс лагерников, рабочих и крестьян.
Все то, что происходит в лагере, происходит и на воле.
И наоборот.
Но только в лагере все это нагляднее, проще, четче.
Нет той рекламы, нет тех идеологических надстроек, подставной и показной общественности, белых перчаток и оглядки на иностранного наблюдателя, какие существуют на воле.
В лагере основы советской жидовской власти представлены с четкостью алгебраической формулы.
История моего лагерного бытия и побега если не доказывает, то во всяком случае показывает, что эту формулу я понимал правильно. Подставив в нее вместо отвлеченных алгебраических величин живых и конкретных носителей советской власти в лагере, живые и конкретные взаимоотношения власти и населения, я получил нужное мне решение, обеспечившее в исключительно трудных объективных условиях успех нашего очень сложного технически побега.
Возможно, что некоторые страницы моих очерков покажутся читателю циничными… Конечно, я очень далек от мысли изображать из себя невинного агнца; в той жестокой ежедневной борьбе за жизнь, которая идет по всей России, таких агнцев вообще не осталось, они вымерли. Но я прошу не забывать, что дело шло совершенно реально о жизни и смерти, и не только моей.
В той общей борьбе не на жизнь, а на смерть, о которой я только что говорил, нельзя представлять себе дело так, что вот с одной стороны беспощадные палачи, а с другой – только безответные жертвы. Нельзя же думать, что за годы этой борьбы у страны не выработалось миллионов способов и открытого сопротивления и «применения к местности» и всякого рода изворотов, не всегда одобряемых евангельской моралью. И не нужно представлять себе страдание непременно в ореоле святости. Я буду рисовать советскую жизнь в меру моих способностей такою, какою я ее видел. Если некоторые страницы этой жизни читателю не понравятся – это не моя вина.
солнце

Как по писаному про Лукашенку

Один-в-один, что происходит сейчас в Белоруссии


Я работаю в области спорта и меня заставляют разрабатывать и восхвалять проект гигантского стадиона в Москве.
Я знаю, что для рабочей и прочей молодежи нет элементарнейших спортивных площадок,
что люди у лыжных станций стоят в очереди часами, что стадион этот имеет единственное назначение – пустить пыль в глаза иностранцев, обжулить иностранную публику размахом советской физической культуры.
Это делается для мировой революции.
Я против стадиона, но я не могу ни протестовать, ни уклониться от него.
Я пишу очерки о Дагестане. Из этих очерков цензура выбрасывает самые отдаленные намеки на тот весьма существенный факт, что весь плоскостной Дагестан вымирает от малярии, что вербовочные организации вербуют туда людей – кубанцев и украинцев – приблизительно на верную смерть. Конечно, я не пишу о том, что золота, которое тоннами идет на революцию во всем мире и на социалистический кабак в одной стране, хватило бы на покупку нескольких килограммов хинина для Дагестана. И по моим очеркам выходит, что на Шипке все замечательно спокойно и живописно. Люди едут, приезжают с малярией и говорят мне вещи, от которых надо бы краснеть.
Я еду в Киргизию и вижу там неслыханное разорение киргизского скотоводства, неописуемый даже для советской России кабак животноводческих совхозов, концентрационные лагеря на реке Чу, цыганские таборы оборванных и голодных кулацких семейств, выселенных сюда из Украины. Я чудом уношу свои ноги от киргизского восстания, а киргизы зарезали бы меня, как барана и имели бы весьма веские основания для этой операции: я русский и из Москвы. Для меня было бы очень невеселое похмелье на совсем уж чужом пиру, но какое дело киргизам до моих политических взглядов?
И обо всем этом я не могу писать ни слова. А не писать – тоже нельзя. Это значит – поставить крест на всякие попытки литературной борьбы и, следовательно, на всякие возможности заглянуть вглубь страны и собственным глазами увидеть, что там делается. И я вру.
Я вру, когда работаю переводчиком с иностранцами. Я вру, когда выступаю с докладами о пользе физической культуры, ибо в мои тезисы обязательно вставляются разговоры о том, как буржуазия запрещает рабочим заниматься спортом. Я вру, когда составляю статистику советских физкультурников, целиком и полностью высосанную мною и моими сотоварищами из всех наших пальцев, ибо «верхи» требуют крупных цифр, так сказать, для экспорта за границу.
солнце

Никогда ни в чем не признавайся.

Это правило при Сталине. При Брежневе. При Лукашенко.
Никогда не пиши никаких объяснительных и добровольных признаний.
Проверено 100 летием правления жидовской диктатуры.




На вопрос об относительной мягкости приговора у меня ответа нет и до сих пор.
Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что мы не подписали никаких доносов и не написали никаких романов.
Фигура романиста, как бы его ни улещали во время допроса, всегда остается нежелательной фигурой, конечно, уже после окончательной редакции романа.

Он уже написал все, что от него требовалось, а потом из концлагеря начнет писать заявления, опровержения, покаяния.
Мало ли, какие группировки существуют в ГПУ.
Мало ли, кто может друг друга подсиживать.
От романиста проще отделаться совсем: мавр сделал свое дело, и мавр может отправляться ко всем чертям.
Документ остается, и опровергать его уже некому.
Может быть, меня оставили жить для того, чтобы ГПУ не удалось создать крупное дело.
Может быть, благодаря признания советской России Америкой.
Кто его знает, отчего?
Борис, значит, тоже получил что-то вроде 8-10 лет концлагеря.
Исходя из некоторой пропорциональности вины и прочего, можно было бы предполагать, что Юра отделается какой-нибудь высылкой в более или менее отдаленные места.
Но у Юры были очень плохи дела со следователем.
Он вообще от всяких показаний отказался, и Добротин мне о нем говорил: «Вот тоже ваш сын, самый молодой и самый жутковатый».
Стёпушка своим романом мог себе очень сильно напортить.
В тот же день меня переводят в пересыльную тюрьму на Нижегородской улице.
солнце

Геноцид русского народа

 Это вам не гнида Солженицын, гандон писательский, хотя у него тоже есть три буквы СОЛ в фамилии.

------------
Я знаю, что эта точка зрения идет совсем в разрез с установившимися мнениями о судьбах интеллигенции в СССР.
Об этих судьбах я когда-нибудь буду говорить подробнее, но все то, что я видел в СССР – а видел я много вещей – создало у меня твердое убеждение: лишь в редких случаях интеллигенцию сажают за зря, конечно, с советской точки зрения.
Она все-таки нужна.
Ее все-таки судят.


Мужика – много, им хоть пруд пруди, и он совершенно реально находится в положении во много раз худшем, чем он был в самые худшие, в самые мрачные времена крепостного права. Он абсолютно бесправен, так же бесправен, как любой раб какого-нибудь африканского царька, так же он нищ, как этот раб, ибо у него нет решительно ничего, чего любой деревенский помпадур не мог бы отобрать в любую секунду, у него нет решительно никаких перспектив и решительно никакой возможности выкарабкаться из этого рабства и этой нищеты.
Положение интеллигенции? Ерунда – положение интеллигенции по сравнению с этим океаном буквально неизмеримых страданий многомиллионного и действительно многострадального русского мужика. И перед лицом этого океана как-то неловко, как-то язык не поворачивается говорить о себе, о своих лишениях: все это булавочные уколы. А мужика бьют по черепу дубьем.
И вот, сидит «сеятель и хранитель» великой русской земли у щели вагонной двери. Январская вьюга уже намела сквозь эту щель сугробик снега на его обутую в рваный лапоть ногу. Руки зябко запрятаны в рукава какой-то лоскутной шинелишки времен мировой войны. Мертвецки посиневшее лицо тупо уставилось на прыгающий огонь печурки. Он весь скомкался, съежился, как бы стараясь стать меньше, незаметнее, вовсе исчезнуть так, чтобы его никто не увидел, не ограбил, не убил.
И вот, едет он на какую-то очередную «великую» сталинскую стройку. Ничего строить он не может, ибо сил у него нет. В 1930-31 году такого этапного мужика на Беломорско-Балтийском канале прямо ставили на работы, и он погибал десятками тысяч, так что на строительном фронте вместо «пополнений» оказывались сплошные дыры. Санчасть ББК догадалась: прибывающих с этапами крестьян раньше, чем посылать на обычные работы, ставили на более или менее «усиленное» питание. И тогда люди гибли от того, что отощавшие желудки не в состоянии были переваривать нормальную пищу. Сейчас их оставляют на две недели в «карантине», постепенно втягивая и в работу и в то голодное лагерное питание, которое мужику и на воле не было доступно и которое является лукулловым пиршеством с точки зрения провинциального тюремного пайка. Лагерь – все-таки хозяйственная организация, и в своем рабочем скоте он все-таки заинтересован. Но в чем заинтересован редко грамотный и еще реже трезвый деревенский комсомолец, которому на потоп и на разграбление отдано все крестьянство, и который и сам-то окончательно очумел от всех вихляний «генеральной линии», от дикого, кабацкого административного восторга бесчисленных провинциальных властей?
солнце

Психология.

Как надо вести себя с начальством.
Ничего не исчезло, путинские и лукашенковские ушлепки точно такие же.
Поэтому когда Ленур Усманов или ребята из Минской Общины Белой Руси говорят с чиновниками о документах ЖКХ,
опираясь на эту же психологию, осечек не бывает.

Но истерящее и срывающееся существо моментально попадает в оборот  у ментов-шакалов.
Кроме всего прочего- большинство белорусских мусоров- БЕСтолковые, с которыми хуже.


-----

Я вынимаю из кармана коробку папирос. Юра начинает говорить по-английски. Степенно и неторопливо мы шествуем мимо начальника колонны и вежливо, однако, так сказать, с чувством собственного достоинства, как если бы это было на Невском проспекте, приподнимаем свои кепки. Начальник колонны смотрит на нас удивленно, но корректно берет под козырек. Я уверен, что он нас не остановит. Но шагах в тридцати за нами скрип его валенок по снегу замолкает, я чувствую, что начальник колонны остановился и недоумевает, почему мы не на работе и стоит ли ему нас остановить и задать нам сей нескромный вопрос. Неужели, я ошибся? Но нет. Скрип валенок возобновляется и затихает вдали. Психология – великая вещь.
А психология была такая. Начальник колонны, конечно – начальник; но, как и всякий советский начальник, хлибок и неустойчив. Ибо и здесь и на воле закона в сущности нет. Есть административное соизволение. Он может на законном и еще более на незаконном основании, сделать людям, стоящим на низах, целую массу неприятностей. Но такую же массу неприятностей могут наделать ему люди, стоящие на верхах. По собачьей своей должности начальник колонны неприятности делать обязан. Но собачья должность вырабатывает, хотя и не всегда и собачий нюх. Неприятности, даже самые законные, можно делать только тем, от кого ответной неприятности произойти не может.
Теперь представьте себе возможно конкретнее психологию вот этого хлипкого начальника колонны. Идут по лагерю двое этаких дядей, только что прибывших с этапом. Ясно, что они должны быть на работах в лесу, и ясно, что они от этих работ удрали. Однако, дяди одеты хорошо. Один из них курит папиросу, какие и на воле курит самая верхушка. Вид интеллигентный и, можно сказать, спецовский. Походка уверенная и при встрече с начальством смущения никакого. Скорее, этакая покровительственная вежливость. Словом, люди, у которых, очевидно, есть какие-то основания держаться так независимо. Какие именно – черт их знает, но, очевидно, есть.
Теперь – дальше. Остановить этих дядей и послать их в лес, а то и под арест – решительно ничего не стоит. Но какой толк? Административного капитала на этом никакого не заработаешь. А риск? Вот этот дядя с папиросой во рту через месяц, а может быть и через день будет работать инженером, плановиком, экономистом. И тогда всякая неприятность, хотя бы самая злейшая, воздается начальнику колонны сторицей. Но даже возданная, хотя бы и в ординарном размере, сна ему ни к чему не нужна. И какого черта ему рисковать?
Я этого начальника видал и раньше. Лицо у него было толковое. И я был уверен, что он пройдет мимо. Кстати, месяц спустя я уже действительно имел возможность этого начальника вздрючить так, что ему небо в овчинку бы показалось. И на весьма законном основании. Так что он умно сделал, что прошел мимо.
С людьми бестолковыми хуже.