November 16th, 2017

солнце

Свежжие новости

1. Путина нельзя в цари, он об Фильку зашкварился.
2. Рыболовлев таки толкнул свою подделку за 400 млн гринов, Насобина сейчас разорвет на сотню маленьких Насобиных!
солнце

Лукашкины менты пущены на подножный корм- воровать бизнесменов из РФ и давить из них выкуп

Дело о промышленном шпионаже белорусской краски.

В отношении Максима и Асана возбудили уголовные дела за промышленный шпионаж и покушение на дачу взятки в крупном размере. Оба сотрудничали со следствием. Как рассказал в суде Максим, вместе с оперативниками он пытался выманить в Брест российского заказчика, но тот приезжать отказался.


Примите к сведению- Белараша деградирует не по дням, а по часам.
Так что, не стоит одевать в путешествие по Хрустальному Сасуту хорошую одежду, брать с собой смартфон- обойдитесь одеждой для работ на даче и старыми моделями Нокии или Самсунга- без интернета и камеры.
Вся статья про бредовый "промышленный шпионаж краски для дороги"- под катом

Collapse )


А еще в Ебларуси суровые конфискации

Суд постановил взыскать с бывшего чиновника в доход государства 14 500 рублей. (7 тыс долларов примерно)
У Бегуна конфискуют имущество, в том числе
iPhone, холодильник, газовую плиту, 2 телевизора, автомобиль, золотой кулон, 2 пары наручных часов, 302 доллара, 32 белорусских рубля, винтовку, около 20 бутылок виски, около 10 бутылок коньяка, финскую настойку, 3 бутылки водки. И еще несколько подарочных упаковок алкоголя.


По клеветническому  навету руководителя МЧС незаконно держали в тюрьме год, давили из него признательное, осудили за взятку и непринесение присяги на 8 лет.
Патамушта Лукашенко сказау( до суда) - на восемь лет его! - И суд дал невиновному человеку 8 лет. И еще ограбил его семью- жену, детей на холодильник (адын!) и газовую плиту(адну!) и на золотой кулон жены....Вот же бляди лукашенковские...
солнце

Маршак и кто писал за него

Это в назидание литнегру и шабес-гою Степаненко-чиспа1707!
Шоб знал, что  непременно случается с каждым шабесом.



"Е. И. Дмитриева продолжала и впоследствии писать хорошие стихи.
Незадолго до своей смерти С. Я. Маршак попросил меня приехать к нему.
Он говорил мне о судьбе Е. И. Дмитриевой, рассказывал, что в двадцатые годы написал вместе с Елизаветой Ивановной несколько пьес для детского театра — “Кошкин дом”, “Козел”, “Лентяй” и другие.
Пьесы эти вышли с именами обоих авторов.
Потом Е. И. Дмитриеву выслали в Ташкент, где она умерла в 1928 году.
В переиздании пьес выпало ее имя.
Самуила Яковлевича мучило, что судьба и творчество Е. И. Дмитриевой, бывшей Черубины де Габриак, неизвестны советским читателям.
Он советовался со мной, что ему следует сделать, и я вставляю эти строки как двойной долг и перед С. Я. Маршаком, и перед Черубиной де Габриак, стихами которой увлекался в молодости."

Илья Эренбург из книги “Люди, годы, жизнь”
солнце

Из жизни декадентов

Воспоминания Черубины де Габриак- Елизаветы Дмитриевой, которую обокрал Маршак

Исповедь


Е. Я. АРХИППОВУ
При жизни моей обещайте «Исповедь» никому не показывать, а после моей смерти — мне будет все равно.
Ч.
СПб. 1926, осень.

В первый раз я увидела Н. С.1 в июне 1907 г. в Париже в мастерской художника Себастиана Гуревича, который писал мой портрет. Он был еще совсем мальчик, бледное, манерное лицо, шепелявый говор, в руках он держал небольшую змейку из голубого бисера. Она меня больше всего поразила.
Мы говорили о Царском Селе, Н. С. читал стихи (из «Ром <антических> цветов»2). Стихи мне очень понравились. Через несколько дней мы спять все втроем были в ночном кафе, я первый раз в моей жизни. Маленькая цветочница продавала большие букеты пушистых белых гвоздик, Н. С. купил для меня такой букет; а уже поздно ночью мы втроем ходили вокруг Люксембур<гского> сада и Н. С. говорил о Пресвятой Деве. Вот и всё.
Больше я его не видела. Но запомнила, запомнил и он. Весной уже 1909 г. в Петербурге я была в большой компании на какой-то художественной лекции в Академии художеств, — был М. А. Волошин, который казался тогда для меня недосягаемым идеалом во всем. Ко мне он был очень мил. На этой лекции меня познакомили с Н. С., но мы вспомнили друг друга. — Это был значительный вечер моей жизни. — Мы все поехали ужинать в «Вену», мы много говорили с Н. Степ. об Африке, почти в полусловах понимая друг друга, обо львах и крокодилах. Я помню, я тогда сказала очень серьезно, пот<ому что> я ведь никогда не улыбалась; «Не надо убивать крокодилов». Ник. Степ. отвел в сторону М. А. и спросил: «Она всегда так говорит?» «Да, всегда»,— ответил М. А.— Я пишу об этом подробно, пот<ому что> эта маленькая глупая фраза повернула ко мне целиком Н. С. — Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это «встреча» и не нам ей противиться.
«Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей»,— писал Н. С. на альбоме, подаренном мне3. Мы стали часто встречаться, все дни мы были вместе и друг для друга. Писали стихи, ездили на «Башню»4 и возвращались на рассвете по просыпающемуся серо-розовому городу. Много раз просил меня Н. С. выйти за него замуж, никогда не соглашалась я на это;— в это время я была невестой другого, была связана жалостью к большой, непонятной мне любви. В «будни своей жизни» не хотела я вводить Н. Степ. Те минуты, которые я была с ним, я ни о чем не помнила, а потом плакала у себя дома, металась, не знала. Всей моей жизни не покрывал Н. С., и еще: в нем была железная воля, желание даже в ласке подчинить, а во мне было упрямство — желание мучить. Воистину он больше любил меня, чем я его. Он знал, что я не его невеста, видел даже моего жениха. Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал край платья.
В мае мы вместе поехали в Коктебель. Все путешествие туда я помню, как дымно-розовый закат, и мы вместе у окна вагона. Я звала его «Гумми», не любила имени «Николай», — а он меня, как зовут дома меня, «Лиля» — «имя похоже на серебристый колокольчик», так говорил он.
В Коктебеле все изменилось. Здесь началось то, в чем больше всего виновата я перед Н. Ст. Судьбе было угодно свести нас всех троих вместе: его, меня и М. Ал. — потому что самая большая моя в жизни любовь, самая недосягаемая это был Макс. Ал.
Если Н. Ст. был для меня цветение весны, «мальчик», мы были ровесники, но он всегда казался мне младше, то М. А. для меня был где-то вдали, кто-то никак не могущий обратить свои взоры на меня, маленькую и молчаливую.
Была одна черта, которую я очень не любила в Н. Ст., — его неблагожелательное отношение к чужому творчеству, он всегда бранил, над всеми смеялся, — а мне хотелось, чтобы он тогда уже был «отважным корсаром», но тогда он еще не был таким.
Он писал тогда «Капитанов»5 — они посвящались мне. Вместе каждую строчку обдумывали мы.
Но он ненавидел М. Ал. — мне это было больно очень, здесь уже с неотвратимостью рока встал в самом сердце образ Макс. Ал. То, что девочке казалось чудом, — свершилось. Я узнала, что М. А. любит меня, любит уже давно, — к нему я рванулась вся, от него я не скрывала ничего. Он мне грустно сказал: «Выбирай сама. Но если ты уйдешь к Г-ву — я буду тебя презирать». — Выбор уже был сделан, но Н. С. все же оставался для меня какой-то благоуханной, алой гвоздикой. Мне все казалось: хочу обоих, зачем выбор! Я попросила Н. С. уехать, не сказав ему ничего. Он счел это за каприз, но уехал, а я до осени (сент.) жила лучшие дни моей жизни. Здесь родилась Черубина.
Я вернулась совсем закрытая для Н. С., мучила его, смеялась над ним, а он терпел и все просил меня выйти за него замуж. — А я собиралась выходить замуж за М. А. — Почему я так мучила Н. С.? — Почему не отпускала его от себя? Это не жадность была, это была тоже любовь. Во мне есть две души, и одна из них верно любила одного, другая другого. О, зачем они пришли и ушли в одно время!
Наконец Н. Ст. не выдержал, любовь ко мне уже стала переходить в ненависть. В «Аполлоне» он остановил меня и сказал: «Я прошу Вас последний раз — выходите за меня замуж»; — я сказала: «Нет!» Он побледнел — «Ну, тогда Вы узнаете меня». — Это была суббота. В понедельник ко мне пришел Понтер и сказал, что У. С. на «Башне» говорил Бог знает что обо мне. Я позвала Н. С. к Лидии Павл. Брюлловой, там же был и Гюнтер6. Я спросила Н. С., говорил ли он это. Он повторил мне в лицо. Я вышла из комнаты. Он уже ненавидел меня. Через два дня М. А. ударил его, была дуэль7.
Через три дня я встретила его на Морской. Мы оба отвернулись друг от друга. Он ненавидел меня всю свою жизнь и бледнел при одном моем имени.
Больше я его никогда не видела.
Вот и всё. Но только теперь, оглядываясь на прошлое, я вижу, что Н. С. отомстил мне больше, чем я обидела его. После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль; — я так и не стала поэтом — передо мной всегда стояло лицо Н. Ст. и мешало мне. Я не смогла остаться с Макс. Ал. — В начале 1910 г. мы расстались, и я не видела его до 1917 (или 1916-го?).
Я не могла остаться с ним, и моя любовь и ему принесла муку. А мне? До самой смерти Н. Ст. я не могла читать его стихов, а если брала книгу — плакала весь день. После смерти стала читать, но и до сих пор больно.
Я была виновата перед ним, но он забыл, отбросил и стал поэтом. Он не был виноват передо мной, очень даже оскорбив меня, он еще любил, но моя жизнь была смята им — он увел от меня и стихи и любовь...
И вот с тех пор я жила не живой; — шла дальше, падала, причиняла боль, и каждое мое прикосновение было ядом. Эти две встречи всегда стояли передо мной и заслоняли всё: а я не смогла остаться ни с кем.
И это было платой за боль, причиненную Н. Ст.: у меня навсегда были отняты и любовь и стихи.
Остались лишь призраки их...
Ч.


Примечания

1 Н. С., Н. Ст., Н. Степ., Ник. Степ., Г-в — Николай Степанович Гумилев. М. А.. М. Ал., Макс. Ал. — Максимилиан Александрович Волошин.
2 Второй сборник стихотворений Николая Гумилева (Париж, 1908).
3 Альбом погиб во время одного из обысков: 1921 или 1927 года.
4 Так в кругу молодых поэтов называли квартиру Вяч. Иванова на Таврической, 25, где весной 1909 года читался курс лекций по поэтике. Потом, с осени, собрания были перенесены в редакцию «Аполлона». Эти занятия посещала и Е. Дмитриева. Когда имя Черубины было раскрыто, она написала Вяч. Иванову: «Мне очень жаль, Вячеслав Иванович, что после всего происшедшего я не могу бывать в Вашем доме. Но думаю, что Вы не будете жалеть об этом. Елиз. Дмитриева» (письмо 21 ноября 1909 года. Цитирую по комментариям А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчиха в ежегоднике «Памятники культуры. Новые открытия. 1991». Л„ «Наука», 1983, стр. 123).
5 Цикл стихотворений Н. Гумилева, написанный летом 1909 года в Коктебеле, вошел в его сборник «Жемчуга» (М., «Скорпион», 1910).
6 Иоганнес Гюнтер, по его словам, пытался примирить Гумилева и Дмитриеву. «Я знал, что мой друг Гумми мечтает жениться, чтобы обрести самостоятельность, и я решил их опять соединить. Поскольку я встречался с ним ежедневно, мне было совсем нетрудно однажды сказать ему:
—Ты бы женился!
—На ком?
—На Дмитриевой!
Как мне пришла в голову такая мысль?
—Вы составите прекрасную пару, как Роберт Браунинг я его Елизавета, бессмертный союз поэтов. Ты должен жениться на поэтессе, — только настоящая поэтесса может тебя понять и вместе с тобой стать великой.
Он пожал плечами.
—Как ты на нее напал?
Но мне показалось, что он слушал внимательно...» («Жизнь под восточным ветром», стр. 293).
7 Дуэль между М. Волошиным и Н. Гумилевым состоялась на Черной речке 22 ноября 1909 года.
солнце

Литнегры кругом

На Петербургском культурном форуме призвали искать «иностранных агентов» в культуре
Чего их искать? Они все известны пофамильно, с родословными.
Как нахлынули тараканами из черты оседлости, так снесли яйца и размножились.
Некоторые вымерзли, но большинство пережили мороз и засуху и рулят в третьем-четвертом поколении чертооседлых.

А у меня после вчерашних разоблачений Маршачка- горести!

Я же рос с "Кошкиным домом" и четырехтомником "Маршака" в книжном шкафу.
И верил, что это добрый дедушка Маршак для меня написал.
А как поглядишь, вся родительская библиотека советской литературы, собранная советскими инженерами,
это один сплошной фейк, кровь, пот и слезы советских русских литнегров, имена которых никто не знает.
На корешках- не те фамилии, что их в муках рожали на самом деле.
Все переводы "с иностранного"- это галимое фуфло( как было обнаружено во взрослом состоянии)
"Карлсон" - "переведен" стрёмной жидовкой Лунгиной, ненавидящей гоев.
"Винни-Пух"- пересказан тоже каким-то пархатым хреном Заходёром.
Мультфильм по Винни Пуху "снял" жидярище Хитрук, который повесил свое имя на всю работу съемочной группы, осуществляя лишь партийное руководство мультипулькаторами.

Как жидь, граждане-товарищи??

И уже верю, что безсмертная "12 стульев" и "Золотой теленок",
подписанные Ильфопетровым, написана не ими, а Булгаковым.

Как-то надо отринуть это жидовское болото, и радоваться, что у нас есть Лесков, Мельников-Печерский, Достоевский.
Но как же жалко, что все эти тысячи когда-то любимых книг на полках, сто раз перечитанных в детстве, это все тлен, труха, и ненастоящее.
И я, когда открываю книгу, я вспоминаю свое детство, с ней связанное...

Нет, реально больно.