May 16th, 2017

солнце

Досудебные пытки подростков в Белоруссии или подготовка пакета законов под Колю Лукашенко.

Батька и Витька Лукашенки для чего-то занялись созданием образа белорусских подростков-убийц
( не достигших 18 летнего возраста, когда  можно назначать исключительную меру наказания- расстрел)
Есть предположение, что это делается для создания пакета-закона имени Коли Лукашенко, для того, чтобы опустить возрастную планку, позволяющую занятие высоких должностей.
Для видимости это будет оформлено и  одновременным опусканием возрастной планки уголовных наказаний.
"Смотрите, мы действуем в комплексе- не только привилегии, но и наказание молодеют".


Один случай  вполен может быть случаем.
Три случая подряд- это система.

1. Сначала Витька со спецслужбами сляпал на коленке (топорно) Белорусскую резню бензопилой- в которой роль жертвы исполнял манекен, а легенду-биографию "погибшей" и ее "родственникам" срочно паяли на коленке целую неделю в МВД.
После чего, под видом "погибшей" было захоронено  подходящее тело неизвестной из морга,
а "скорбящих" подвозили организованно автобусами, организованно выдавали им пучки красных гвоздик.
И на "прощании" засветился весь генералитет МВД.

2.Бездоказательное обвинение учительницей подростка в том, что он ее порезал.
  Все попытки расследования журналистами пресекались, родителям запретили разговаривать с прессой.
 Выбивание "доказательств" из 15 летнего подростка характеризуются словом -"пытки и безчеловечное обращение", против которых Белоруссия
пописывала международные договоры( и ратифицировала их)
  Материалы под катом.
 По недоказанному обвинения подростку назначили меру наказания 8 лет.

3.Двойное убийство скульптора и его жены, в котором власти обвиняют их внука.
  Как у подростков получают признательное показание- см под катом.
Collapse )

Интересно, существует какое-либо международное агентство, которое помогает подросткам против произвола феодальных колхозанов и безграмотных следаков-изуверов?

Кстати, белорусский Минобраз уже начал рассылать в школы письма, чтобы они с нового учебного года переделали расписание занятий "под Колю"- начинали учебу не с 8 утра, а с 9 утра. А школы с двумя сменами- с 9 утра или с 8-30 утра, причем, "с требованием обоснования начала учебы с 8-30".
Господи, как же я ненавижу белорусский Минобраз и ссыкливых теток-чинушек...
солнце

Про полек, хохлов и крещену сову

     -  Отколь,  господин  служба,  бог  несет?- ласково, приветливо спросил
волостной голова.
     - Из Польши идем, из самой Аршавы,- ответил служивый.
     - А путь куда держишь? - продолжал расспрашивать голова.
     - Покамест до Волги, до пристани, значит,- сказал кавалер.
     -  Ну,  эта  дорога  недальняя,--  молвил голова.- До пристани отсель и
пятидесяти верст не будет. А сплыть-то куда желаешь? В Казань, что ли?
     -  Какая  Казань?  -  усмехнулся  служивый.- В Сибирь пробираемся, ваше
степенство, на родину.
     -  Далеко  ж брести тебе, кавалер,- с участьем, покачав головой, сказал
голова.
     - Отсель не видать! - добродушно усмехнулся служивый.
     - Что же? Сродники там у тебя?
     -  А  господь их знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь кто их
знает.  Целый  год  гнали  нас  до полков, двадцать пять лет верой и правдой
богу  и  великому государю служил, без малого три года отставка не выходила,
теперь  вот  четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой
сторонушки,  будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее. Где, чать, найти
сродников?  Старые,  поди,  подобрались, примерли, которые новы народились -
те не знают меня.
     - Зачем же такую даль идешь?- спросил волостной голова.
     -  Эх, ваше степенство,- молвил с глубоким вздохом старый солдат.- Мила
ведь  сторона,  где  пупок резан, на кого ни доведись; с родной-то стороны и
ворона  павы красней... Стар уж я человек, а все-таки встосковались косточки
по  родимой  землице,  хочется  им  лечь  на  своем погосте возле родителей,
хочется схорониться во гробу, что из нашей сосны долблен.
     -  Вестимо,-  сказал  голова.- Не то что человек, и конь рвется на свою
сторону, и пес тоскует на чужбине.
     -  Ну,  а в Польше-то каково житье?- спросил плешивый старик, что рядом
с  солдатом уселся.- Сынок у меня там в полках службу справляет. Тоже, чать,
тоскует, сердечный, по родимой сторонушке.
     - Что  Польша!-  махнув  в сторону рукою, молвил с усмешкой служивый.-
Самая  безначальная  сторона!.. У  них,  в  Польше,  жена мужа больше - вот
каковы там порядки.
     -  Значит,  бабы  мужьями  владают! - с удивленьем вскликнул плешивый.-
Дело!.. Да что ж мужья-то за дураки? Для че бабье не приберут к рукам?
     -  С  бабьем  в  Польше  сладу  нет,  никоим способом их там к рукам не
приберешь,-  отвечал  кавалер.-  Потому нельзя. Вот ведь у вас ли в Расеи, у
нас  ли в Сибири баба мужика хоша и хитрее, да разумом не дошла до него, а у
них,  у  эвтих  поляков,  бабы  и  хитрей  и не в пример умнее мужа. Чего ни
захотела, все на своем поставит.
     -  Ну, сторона! - о полы хлопнув руками, молвил плешивый.- Жены мужьями
владают!.. Это ведь уж самое распоследнее дело!
     И вся беседа подтвердила слова плешивого.
     -   И  ты  смотри,  кавалер,  нашим-то  бабам  про  это  не  сказывай,-
усмехаясь,  молвил  рослый  старик  с  широкой белой бородою.- Ежель узнают,
тотчас  подол  в  зубы  -  и драло в Польшу, некому тогда будет нам и рубахи
стирать.
     Захохотала во все горло беседа.
     - А что, кавалер, тяжеленька служба-то ваша? - спросил голова.
     -  Как  тебе  сказать?.. Пошел  на  службу,  потерпи и нужду, без того
нельзя,-  отвечал  солдат.-  А  ежели  держишь  себя  строго  и нет за тобой
никакого  художества, не пропадешь и в солдатстве. Особливо ежели начальство
доброе,  солдата,  значит, бережет... Вот у нас полковой был - отец родной,-
двадцать  лет с годами довелось мне у него под командой служить: ротным был,
потом  батальонным,  после  того  и  полковым  -  во  все двадцать лет слова
нехорошего  я  от  него  не  слыхивал. И любили же его мы все... Перед самой
моей  отставкой  помер он, сердечный... Весь полк, братцы, ровно бабы, воймя
по  нем  выл...  Да, таких командиров, как был наш господин Якимов, пожалуй,
теперь  во  всей  государевой  армии  не  осталось...  Дай  ему  бог царство
небесное!
   
     -  Якимов,  говоришь? А как его по имени да по батюшке звали? - спросил
тот же плешивый, что про Польшу расспрашивал.
     -  Петром  Александрычем,-  отрывисто  молвил  и  быстро махнул рукавом
перед  глазами,  будто  норовясь  муху  согнать,  а  в  самом-то деле, чтобы
незаметно  смахнуть  с  седых  ресниц  слезу, пробившуюся при воспоминанье о
добром  командире.--  Добрый  был  человек и бравый такой,- продолжал старый
служака.- На Кавказе мы с ним под самого Шамиля ходили!..
     -  Не наш ли это? - молвил плешивый.- И наш ведь тоже Петр Александрыч,
и  тоже  полковник,  тоже  в  Польше стоял, и на Кавказе воевал. Ему тогда и
оброк туда высылали...
     - Высокий такой, из себя чернявый, кудрявый,- сказал солдат.
     - На вотчине он у нас николи не бывал, мы его отродясь
     не  видывали,  а что Петр Александрыч и что в Польше стоял и на Кавказе
воевал  -  это  верно.  А полк-от, где служит, Московским прозывается. В тот
полк теперь и оброк ему посылаем в польский город Аршаву.
     -  Он  самый  и  есть,- сказал служивый.- И вот вспомнилось мне теперь,
что   сам  я  слыхал,  как  господин  полковник,  царство  ему  небесное,  в
разговорах  с господами офицерами поминал, что у него есть вотчины где-то на
Волге.
     -  Да  вот  отсель  с  поля  на поле,- молвил плешивый, протянув руку к
якимовским  деревням.-  Так  вот оно что! Значит, барин-от наш жизнь кончил.
Что  же  -  царство  ему  небесное - жили мы за ним, худа никогда не видали.
Милостивый  был господин. Лет десять тому недород был у нас, а на другой год
хлеб-от  градом выбило, а потом еще через год село выгорело, так он кажинный
год  половину оброка прощал, а пожар у кого случится, овин либо баня сгорит,
завсегда  велит  леску  на  выстройку  дать.  Хороший барин, нечего сказать,
добрая душа.
     -  Значит,  и  барин  хороший  и командир хороший,-- заметил служивый.-
Кому ж теперь-то вы достанетесь? - спросил он немного погодя у плешивого.
     - Нешто деток не осталось? - спросил плешивый.
     -  Ни  единого,-  отвечал солдат.- Барыня у него года три померла, и не
слышно,  чтоб  у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на
киселе.  Барыниных  сродников  много. Так те поляки, полковник-от полячку за
себя  брал,  и веры не нашей была. А ничего - добрая тоже душа, и жили между
собой согласно...
     Как убивался тогда полковник, как хоронил ее,- беда!
     - Кому ж мы теперича достанемся? - сказал в раздумье плешивый.
     -  Найдутся  наследники,-  молвил волостной голова,- не сума с котомой,
не  перья  после  бабушки  Лукерьи,  не  от  матушки отопочки, не от батюшки
ошметочки,  целая  вотчина  осталась.  Молитесь богу, достались бы такому же
доброму.
     -  Навряд  такой отыщется,- угрюмо крутя седой ус, промолвил служивый.-
Таких господ, как полковник Якимов, не вчастую бывает.
     -  А  ежель  сродников не отыщется, тогда мы кому?..- сказал плешивый.-
Выморок-от  (Выморок  - выморочное имение. ) на мир ведь идет. Стало быть, и
у нас все угодья миру достанутся?
     -  Выморок  идет  на  мир только у крестьян,- сказал волостной голова.-
Дворянским  родам  другой  закон  писан.  После  господ  выморок на великого
государя  идет.  Царь  барскому роду жаловал вотчину, а когда жалованный род
весь вымрет, тогда вотчина царю назад идет. Такой закон.
     Значит,  будем  государевыми,  казенными то есть, как вы, миршенские,--
молвил плешивый.
     -  Там  уж как присудят,- решил голова.- Ваше дело теперь не шумаркать,
а тихо да смирно выжидать, какая вам линия выпадет. Вот что!..
     -  А  все  же  таки  со  знающими  людьми не мешает покалякать,- сказал
плешивый.
     -  Отчего  же со знающими людьми и не покалякать? - молвил голова.- Это
можно.  Только  вот  вам  совет  мой:  оброков не задерживайте, управляющего
слушайтесь, а зачнете возиться да гомозиться - до беды недалеко.
     -  Это  так,  это  как  есть  самое  настоящее  дело,-  мотнув головой,
поддакнул служивый.
     Опять  тары да бары. Четвертуху на крылечко кабака вынесли, роспили, за
другой  послали.  Стало еще веселее, еще говорливей. Кавалер рассказывал про
разные  места,  где  ему бывать довелось, да все с прибаутками, и всю беседу
морил  он  со смеху. Говорил про хитрого немчина, что на русском хлебе жирно
отъедается,  а  сам  без  штуки  и  с  лавки не свалится - ноги тонки, глаза
быстры, а хвостиком шлеп-шлеп, шлеп...
     Рассказывал  про  литвина  колдуна, про шведа, нерублену головушку, про
Финляндию,   чертову   сторонушку   (Солдаты   Финляндию   зовут   "чертовой
сторонушкой"  за  ее каменья. По их поверью, теми каменьями черти играли, но
когда  преподобные Варлаам и Герман принесли на остров Валаам честной крест,
черти  перепугались,  в  воду  побросались;  а  камни, как они играли, так и
остались.),  что  вся  каменьем  поросла,  про крымского грека, малосольного
человека,  что  правду только раз в году говорит да сейчас же каяться к попу
бежит  в  великом  своем  согрешении.  Рассказывал  служивый  и  про то, как
первого  татарина  свинья  родила,  отчего  татары  свинины  не едят, родной
бабушкой боятся оскоромиться.
     А   первого  черемиса,  уверял  кавалер,  лешего  жена  родила,  оттого
черемисы  и  живут в лесу. И про русских немало болтал балагур, да все чинно
таково  и  степенно,  глазом  не  моргнет,  бровью не шевельнет, ни на самую
крошечку  не  улыбнется.  Говорил  он, рассказывал, ровно маслом размазывал,
как  стояли  они  в  Полтаве, в городе хохлацком, стоит город на горе, ровно
пава,  а  весь в грязи, ровно жаба, а хохлы в том городу народ христианский,
в  одного  с  нами  бога  веруют,  а все-таки не баба их породила, а индюшка
высидела - из каждого яйца по семи хохлов.
     Оттого  и  глуп  хохол,  а  все-таки  пальца ему в рот не клади, вороны
глупей,  зато  черта хитрей, поверить ему можно только с опаской: соврать не
соврет,  да и правды не скажет, а сам упрям, как бык али черт карамышевский.
Рассказывал   служба   про   глупую  Вязьму,  что  в  пряниках  увязла,  про
бестолковый  Дорогобуж,  про  смольян-польскую  кость,  что  на  наших годах
собачьим    мясом    обросла.    Говорил   про   елатомцев-бабешников,   про
морщанцев-сомятников,  что  заодно  с  кадомцами-целовальниками  сома в печи
ловили.
     Рассказывал  бывалый  солдатушка про мордву толстопятую тамбовскую, про
темниковцев-совятников,  что  в озере сову крестили, гайтан с крестом на нее
надели,  крещёна сова полетела, на церковный крест села, да там на гайтане и
удавилась,  а  темниковцы  за  то  воеводе поплатились, со двора по двадцати
алтын за давлену сову царев слуга сорвал.
     Рассказывал  кавалер  и  про  ливенцев,  что  губернатора  с  саламатой
(Саламата  - жидкий пресный кисель из какой угодно муки.) встречали, повезли
ему  навстречу с каждого двора по корчаге да мост и обломили. Говорил солдат
и  про  знатный  град  Севск,  как  там  поросенка  на насест сажали, а сами
приговаривали:  "Цапайся, цапайся, поросеночек,- курочка о двух лапках, да и
та  держится,  а  у  тебя  четыре"  (Чуть не каждому городу и многим селам и
деревням  исстари  даны  подобные  затейные  прозванья.  Их  гораздо  больше
тысячи. Некоторые вошли в далевское "Собрание пословиц".).
     Распотешил  служивый  россказнями  своими  и прибаутками весь мир-народ
миршенский,  весь  мир-народ  якимовский  и мир иных сел и деревень. Напоили
миры   кавалера  как  следует,  и  сами  нарезались  ради  хорошего  случая.
Церковный  староста  и  ужином  служивого угостил, позвал на ужин и голову с
плешивым  мужиком  и  еще кой-кого из приятелей. Пришли незваные, непрошеные
поп   с   дьячком,   дьякон   с  пономарем  да  ватага  поповичей  послушать
высокогласного  воина,  коему сам Ефрем протодьякон в подметки не годится. И
по  усиленной  их  просьбе  прохожий кавалер многолетие выкликивал, "Кто бог
велий"  выпевал  и  так  проревел  "Разумейте,  языцы,  и  покоряйтеся", что
перебудил  всех  соседей, а ребятишек до того исполошил, что с иными родимец
приключился.  Наутро  честно  проводили  служивого.  Тем же шагом, каким под
турку,  под  венгерца  и  на  горцев  хаживал,  зашагал он, направляя путь к
пристани,  чтобы  плыть  до  Перми,  а  оттоль  опять  шагать  да  шагать до
сибирской дальней родины...